Воспоминания архиепископа Амвросия (Ключарева) о святителе Филарете (Дроздове)

Воспоминания архиепископа Амвросия (Ключарева) о святителе Филарете (Дроздове)
Тяжелое впечатление на сердца чтителей памяти в Бозе почивающего Святителя Филарета, митрополита Московского, произвел отзыв о нем знаменитого историка Сергея Михайловича Соловьева, найденный в его «Записках» и обнародованный в прошедшем году [1].

Разумеется, это впечатление отразилось с особенною силой в душах его современников, имевших счастье пользоваться его благосклонностью и стоять к нему в некоторой близости, которая позволяла видеть в нем иные свойства, чем те, которые так решительно приписывает ему С. М. Соловьев, очевидно, основывавший свое суждение больше на молве современников, чем на фактах непосредственно ему известных.

Не выписывая подлинных слов г. Соловьева, обидных для памяти Святителя, я ограничусь только указанием на две черты в характере митрополита Филарета, отмеченные Соловьевым. Первая - что он, при блестящих дарованиях, был человек бессердечный, любил низкопоклонничество, возвышал только людей ограниченных и, по горделивости и гневливости, держал в крайнем унижении и страхе подчиненное ему духовенство. Вторая черта - что он не терпел людей даровитых, видя в них себе соперников, и был гонителем талантов.

Входить в общие рассуждения о характере и деятельности митрополита Филарета, защищать его и препираться с кем-либо за него, - я почитаю грехом. Зная, что и свв. Апостолы признавали за собою грехи немощи человеческой (1 Ин. 1:8), зная великие труды и заслуги для Православной Церкви, приближающие Филарета к древним ее отцам и учителям, уповая, что он ныне ходатайствует о нас пред Богом, - можем ли мы касаться каким-либо образом его недостатков, выставляемых неосторожным его порицателем? Я лично чту в нем своего рукоположителя и благодетеля, и почитаю себя счастливым, что могу сообщить, в утешение почитателям его памяти, факты, уничтожающие горечь оскорбительных суждений о нем г. Соловьева.

Я родился в 1820 году в городе Александрове, Владимирской епархии, был, по милости митрополита Филарета, принят на воспитание с 14 лет в Вифанскую семинарию, и с этого времени мог считать себя принадлежащим к Московской епархии. По окончании курса в Московской Духовной Академии я был определен на службу профессором Вифанской семинарии, через четыре года рукоположен во священника в Москве и 20 лет служил под непосредственным начальством митрополита Филарета. Итак, почти 40 лет я смотрел с благоговением на великого архипастыря, трепетал на его экзаменах, слушал и испытал на себе, что он был грозою для вверенного ему духовенства (и только духовенства), и теперь, обращаясь к прошедшему с беспристрастием зрителя, свободного уже от личных ощущений и острых впечатлений, я только размышляю о результатах его строгости к духовенству. Теперь видно, что его трудами воспитано в его епархии духовенство - твердое в учении Православной веры, исполнительное в своем служении, смиренное и искренно-покорное священной власти, чуждое своеволия и самочиния. Это ли не прекрасный плод его своеобразной деятельности в управлении московскою паствою?

В 1848 году я был рукоположен во священника к Московскому женскому Рождественскому монастырю. Первые советы на новом служении давал мне протоиерей Сергей Алексеевич Владимирский, пользовавшийся глубоким уважением в Москве и особенною благосклонностью митрополита Филарета, который называл его «мужем совета». Я имел в супружестве дочь Сергея Алексеевича и радовался, что принадлежал к его семье. Но прошло только четыре месяца после моего рукоположения, как скончался мой второй отец, оставив вдову и восемь человек не пристроенных детей, начиная от студента университета до младенца, бывшего на руках няньки. Ужас объял меня при этом несчастии. Какая предстояла участь семье, когда все состояние ее осталось только в доме при Казанской, у Калужских ворот, церкви, к которой, незадолго до смерти, Сергей Алексеевич был переведен владыкою из Казанского собора? И вот меня, молодого священника, владыка переводит на место покойного, для поддержания семьи, в один из самых лучших московских приходов. И замечательно, что, по уважению к покойному протоиерею Сергею Алексеевичу и сожалению к осиротевшему его семейству, никто из московского духовенства не произнес ни единого слова ропота на то, что такой приход дан молодому священнику. В этой благословенной семье я прожил пятнадцать счастливейших лет моей жизни. Матушка Екатерина Семеновна была вся любовь и ангел кротости, дети росли - один лучше другого. Постепенно они выходили из моего дома, дочери стали примерными матерями семейств, а сыновья заняли впоследствии почетные должности. Некоторые из них уже померли, иные живы, но все они оказались людьми религиозными, высокой честности и неутомимыми деятелями на службе. Остающиеся в живых и в генеральских чинах относятся ко мне с тою же любовью, какую я видел от них в их детстве. Это составляет для меня и в настоящее время великое утешение. Таковы были благотворные последствия милости, оказанной владыкою почтенному семейству любимого им протоиерея. 


Святитель Филарет Московский   

В наставлении мне, как молодому священнику, покойный второй отец мой с особенною заботливостью предупреждал меня относительно осторожного обращения с митрополитом. «Смотрите, - говорил он, - владыка любит сбивать ученую гордость магистров, учить смирению, школить их. Принимайте с покорностью замечания, как бы они ни были резки, никогда не возражайте. Всякое проявление гордости губит молодого священника во мнении митрополита». Меня по системе владыки надобно было смирить больше чем других, чтобы я не подумал, что видное положение в духовенстве и обществе я занял по личным достоинствам, а не по милости к осиротевшему семейству заслуженного протоиерея. Обращение владыки со мною в первые годы моего служения было строго, а иногда даже и сурово. Вот примеры.

В моем богатом и многолюдном приходе была старинная тесная церковь. Я счел своим долгом озаботиться построением новой. Поступивший при начале моего служения в должность церковного старосты почтенный старец, московский купец Иван Несторович Епанешников охотно взялся за это дело. Он так разделил со мною труд: «Ты, батюшка, смотри за рисунками и толкуй с архитекторами. У меня голова - тыква, я в этом ничего не понимаю. Мое дело - кирпичики». И он неутомимо следил за сооружением величественной трапезной церкви и, сидя на лавочке у соседнего дома против церкви, любовался, как успешно складываются его «кирпичики», и говорил с радостью: «Растет, растет». Кстати скажу, в память благочестивого старца, что и я умилился, видя его восторг, когда храм был совершенно окончен - обширный, светлый, сиявший золотом, и он, сидя у своего свечного ящика, при последних внутренних работах пред освящением храма, воскликнул со слезами: «Что это? В раю, что ли, я?!».

Начатый в 1850 году, храм в 1853 году был окончен. Митрополит освятил его. Москвичи знают этот храм. И вот мои прихожане спрашивают, чем владыка наградит священника? И я, грешный человек, думал, что после службы в течение четырех лет профессором семинарии и уже пяти лет священником, после трудов по сооружению храма, увижу какой-нибудь знак внимания от владыки. Поехали мы со старостой благодарить его за освящение храма. Староста вошел ко владыке прежде меня. Слышу в полуотворенную дверь его громкую речь в похвалу мне. «Если бы не батюшка, - говорил он, - я бы и в старосты не пошел». Думаю: дело идет хорошо. Позвали меня. Строго принял меня владыка. Сделал несколько замечаний о недосмотрах моих в построении храма - и только. Мне не дано было даже и набедренника. Грустно, но делать нечего. 

После, когда уже я получил несколько наград, преосвященный Леонид на одном служении заметил, что у меня при наперсном кресте нет набедренника, и спросил: «Что это значит, что у вас набедренника нет?» «Не даете», - отвечал я. Он доложил об этом митрополиту. В первый затем праздник преосвященный возложил на меня набедренник, и когда я пришел благодарить владыку за награждение, он сказал: «Извини, позабыли». Вообще не щедро награждал владыка духовенство, но зато и высоко ценились награды в его время.

Московскому духовенству памятно, какое тщательное внимание митрополит Филарет обращал на очередные проповеди священников, а также и диаконов, при их прошениях на священнические места. По проповедям он оценивал способности священнослужителей и выбирал людей. И никто не мог сказать, чтобы кто-нибудь из даровитых людей был им не замечен. Все должности по епархиальной службе были замещаемы им достойнейшими людьми. Мне же самую строгую школу пришлось пройти именно в деле проповеди. С самого начала, по сравнению с академическими диссертациями, мне казалось нетрудным написать небольшую проповедь. Я и написал первую проповедь без особенной заботливости. И вот, когда я пришел получить ее от владыки обратно, он вышел ко мне гневливый и, отдавая вчетверо сложенную рукопись, сказал: «На, у меня диаконы лучше пишут. Надо больше рассуждать». Это - первый урок. Потом между также неудачными проповедями одна заслужила одобрение владыки, и он, отдавая ее, сказал: «Хороша твоя проповедь, спасибо тебе». Но после этой пошли одна за другой неудачнее. Оттого ли, что я ничего не писал, кроме очередных проповедей, назначаемых раз в год для Успенского собора, и отвык от сочинений, или хитрил в выборе тем и от лишнего старания осложнял дело, или, наконец, не умел разбираться в хаосе представляющихся мыслей (чем всегда затруднялся), только почти все, что было представляемо, не было разрешаемо для произнесения, и владыка все напоминал мне об удачной проповеди: «Ты прежде лучше писал». Раз он отдал мне проповедь со словами: «Учение изложено правильно», но все-таки произносить не дозволил. Но особенно памятен мне один случай. Я представил длинную проповедь. Владыка, держа ее в руках, говорит: «Есть частные мысли хорошие, но кто станет слушать такую немецкую проповедь?». Я сказал в свою защиту:

— Но ведь я старался, владыко святый, мне хотелось раскрыть предмет.

— Да ты пиши себе дома хоть целую книгу. А тут надо делать, что велят.

Грустно мне стало, слезы градом полились из глаз. Владьжа сказал:

— Ну, ты успокойся!

Приняв благословение, я пошел вон из длинной приемной комнаты. Но лишь только я приблизился к двери, владыка вслед мне очень громко произнес:

— Да ты успокойся!

Нелегко было успокоиться.

Часто я обдумывал свое положение и искал объяснений строгого обращения, а иногда и резких замечаний владыки по разным представлявшимся случаям. Когда мои сверстники получали разные должности по епархиальному управлению, мне никакой не давали. Между тем слышу от одного архимандрита отзыв владыки обо мне: «Он человек мыслящий». Другой говорит мне: «Вас предлагали в члены консистории, но митрополит сказал: не развлекайте его!». Что все это значило, объяснилось в 1863 году. К этому объяснению я и клоню весь рассказ о всех моих неудачах в проповедничестве, чтобы читатели имели возможность видеть, что значило строгое обращение митрополита с духовенством и как мудро и терпеливо воспитывал он в молодых священниках способность и усердие к делу.

20 декабря 1863 года я чрез секретаря представил владыке проповедь на Новый Год «О воспитании характеров».

Меня ввели в спальню владыки. Я увидел его сидящим в глубине комнаты на липовой кроватке с пером в руках. Он указал мне на близь стоящий стул и сказал:

— Садись, читай!

Я начал чтение, владыка молчит. По временам я взглядываю на него и замечаю, что он пристально на меня смотрит, и глаза его горят. Я кончил и услышал без всяких замечаний два слова: «Скажи в соборе». В первый день Нового Года я произнес в Успенском соборе проповедь. Когда в урочное время, по произнесении, я подошел принять благословение владыки, он сказал: «Зайди ко мне». Это значило, как мне объяснили, зайти на чай и завтрак в Чудовом монастыре. От волнения и неожиданности мне было не до завтрака. По окончании завтрака я из последних подошел к владыке благодарить и принять благословение. Он взял меня за руку и говорит:

— Вчера я представил тебя в протоиереи, остальное сделает Святейший Синод.

Итак, это представление послано на другой день по прочтении ему моей проповеди. Но это еще не все.

Вскоре, на Рождественских праздниках, я, с разрешения владыки, отправился в Петербург для развлечения в моей однообразной жизни во вдовстве и свидания с добрыми знакомыми, переехавшими из Москвы туда на службу и занимавшими видные места. В числе их оказывал мне особое расположение князь Сергей Николаевич Урусов, бывший тогда товарищем обер-прокурора Святейшего Синода. В первое посещение я не нашел князя дома, он был в Москве. Узнав о возвращении его, я снова отправился к нему. С первых же слов после приветствия он спрашивает меня:

— Что вы сделали с вашим митрополитом?

— Ничего, - отвечал я. - Не понимаю вашего вопроса.

— А вот я вам расскажу. Я был у митрополита по делам Святейшего Синода. Накануне отъезда из Москвы, доложив последние дела, я выразил намерение проститься с владыкой и принять его благословение. Вдруг он встает и кланяется мне в пояс самым глубоким поклоном. Я оторопел, не понимая, что это значит. Владыка говорит:

— Передайте этот мой поклон Святейшему Синоду с покорнейшею моею просьбою.

— Приказывайте, владыко. Святейший Синод сочтет за удовольствие исполнять всякое ваше желание.

— Я на днях представил священника Ключарева в протоиереи и прошу у Синода милости не отказать в утверждении его в этом сане.

— Помилуйте, это такое простое дело, что ваше высокопреосвященство не имеете надобности так просить.

Но этим не кончилось. Проводив меня чрез всю свою залу до дверей, он повторил и свой поклон, и просьбу.

— Объясните мне, что все это значит, — заключил князь.

— Я не понимаю!

Я рассказал князю о милостивых словах, сказанных мне владыкой в Чудове монастыре, и прибавил, что все это, вероятно, по поводу проповеди на Новый Год, которая понравилась митрополиту и которую вы увидите в «Московских Ведомостях».

— Удивительно, - заметил князь. - За такиё поклоны, я не знаю, какой награды не дал бы вам Святейший Синод!

С этого времени произошел решительный перелом в обращении владыки со мною. До самой кончины его я видел от него только милости, доверие, откровенность, какую позволяли ему его положение и характер, - и мне дана была такая свобода слова, что я осмеливался спорить с ним и давать такие объяснения на его вопросы, на которые в прежнее время никак бы не решился. Приведу примеры, особенно замечательные в том отношении, что в речах владьки высказывались его взгляды на события времени и обнаруживалась перемена в его обращении с духовенством.

Однажды я пришел к нему по делу и, приняв благословение, стоя ожидал его ответа.

— Садись! - сказал он.

Я медлю и говорю:

— Владька, мне совестно сидеть перед вами.

— Садись, ныне такое время, - повторил он.

Я сел.

Не увидит ли читатель в этих словах Святителя, что его обращение с подчиненными соображалось со временем? Приглашение молодого священника садиться началось с царствования Александра II, чего не было в строгое царствование Николая I.

В шестидесятых годах я открыл при своей приходской церкви первый попечительский совет о приходских бедных. Когда я представил владыке прошение о разрешении на это учреждение, он сказал: «Этот способ благотворения по приходам я предлагал еще при Александре I». Потом с грустью прибавил: «Вот время, когда можно бы дело делать, но уже сил нет». Свой приходской совет, по неопытности, я не сумел организовать как должно и поддержать его, за что потом и упрекнул меня митрополит. Теперь эти учреждения процветают в Москве.

Столь же замечательные слова сказаны были митрополитом, когда он благословил меня на издание «Душеполезного Чтения» в 1860 году. Приняв милостиво программу издания и дав ему название, он сказал: «Я на тебя надеюсь, но есть ли у тебя сотрудники?». Я назвал рекомендованных мне А. В. Горским в качестве соредакторов священников: Василия Ивановича Лебедева (умершего в 1863 году) и Василия Петровича Нечаева, ныне преосвященного Виссариона, епископа Костромского [2].

Он спросил от нас пробных статей, целый день читал их, как потом сказал мне его секретарь, и затем, отдавая их с одобрением, сказал: «Я готов служить вам чем могу, но вы свободны». Сравните, читатель, эти слова с отзывом С. М. Соловьева об угнетении талантов митрополитом Филаретом. Ясно, что великий архипастырь знал, что делал, когда остерегался давать свободу писательства духовенству в царствование Императора Николая Павловича, и строго наблюдал за его поведением для охранения его и своей чести. 

Приведу несколько примеров, чтобы показать, какую свободу слова митрополит Филарет позволял в разговоре с ним тем из духовенства, которых удостаивал своего доверия.

В 1867 году я представил владыке проповедь «О веротерпимости». В ней, чтобы определить понятие о веротерпимости, я нашел нужным показать прежде, что такое ревность по вере, ограничение которой и составляет веротерпимость.

У владыки была собственная проповедь «О ревности». Он определил ревность так: «Ревность есть духовный огнь». Я же определил так: «Ревность есть забота любви о приобретении и сохранении привязанности дорогих для нас людей, их чести и благосостояния». Владыка потребовал объяснения, как относится это понятие к ревности по вере. Я сказал, что Слово Божие как вообще любовь Божию к нам объясняет любовью нашею к людям, как, например, родителей к детям, так и силу любви Божией к нам дает нам понять острое чувство ревности, которое испытываем при опасении утратить любовь дорогих нам людей. Так в Писании говорится от имени Божия: Аз есмь Господь Бог твой, Бог ревнитель (Исх. 20:5). Владыка задумался. Но тени неудовольствия не заметно было на лице его от того, что я решился оспаривать его собственное определение. Потом сказал: «В таком случае прибавь к своему определению «ревность, как естественное чувство, действующее в общежитии человеческом». Я так и сделал.

Однажды в доме своего родственника встретился я с бывшим в Москве градским головою и недавно умершим Иваном Артемьевичем Ляминым. Он в разговоре выразил мне свою скорбь, что митрополит обидел его, не дал ему своих певчих для концерта, предположенного для воспитанников мещанских училищ, между тем как дал их г-же С. для концерта в дворянском собрании. «А я, - прибавил Иван Артемьевич, - уже разослал было пригласительные билеты знакомым». Мне жаль было, что почтенный человек имеет неудовольствие на митрополита. Как раз после этого свидания мне нужно было ехать к митрополиту с новенькою книжкой «Душеполезного Чтения». Думаю: доложу я об этом владыке. Представив книжку и замечая, что владыка уже хочет отпустить меня, я сказал: «Простите, ваше высокопреосвященство, я решаюсь доложить вам о стороннем для меня деле, но касающемся вас».

— Что такое?

— Иван Артемьевич Лямин сейчас высказал мне большое неудовольствие на вас за то, что вы не дали ему певчих для концерта в мещанском училище, тогда как дали С-вой в Дворянское собрание.

— Вот еще, - сказал горячо владыка, - тешить мальчишек!

— Ныне, владыко святый, - отвечал я, - мальчишек тешат всеми способами, новоизобретенными научными опытами, фокусами, музыкой и прочим, находя во всем этом способы их развития, а духовные концерты в этом отношении наиболее полезны.

— Но там концерт был с благотворительною целью.

— Это хуже, владыко святый.

— Почему?

— Там благотворение - добродетель, требующая подвига и самопожертвования, - смешивается с удовольствием и теряет свое настоящее значение. К подвигу нельзя подкупить удовольствием. И духовное утешение последует за подвигом добродетели, а не предшествует ему.

Владыка остался в задумчивости и отпустил меня. На другой день слышу, что владыка пригласил к себе Лямина и сказал ему: «Ключарев убедил меня - возьмите певчих!».

Скажите, читатель: мог ли такой гениальный человек и великий иерарх, каким был митрополит Филарет, утешаться лестью, низкопоклонничеством, выводить в люди льстецов, когда он так благодушно выслушивал возражения, позволял с собою спорить и уступал во мнениях приходскому священнику? Он своим взглядом насквозь пронизывал человека и, при своей высокой натуре, конечно, не мог выносить низости и грубой лести.

Однажды отправился я к митрополиту в Гефсиманский скит с принесением благодарности за пожалование мне ордена Св. Анны 3-й степени. На железной дороге я встретился в одном купе с архимандритом Гурием, бывшим начальником китайской миссии, ехавшим также ко владыке. Конечно, мы тотчас познакомились и всю дорогу приятно беседовали. Между прочим, отец Гурий сказал мне, что он уже оставил миссию и назначается настоятелем Соловецкого монастыря. По приезде в скит я прежде его был введен ко владыке. Изъявивши свою благодарность и сидя пред владыкой на деревянной скитской лавочке, я почувствовал смелость и решился сказать ему:

— Простите, ваше высокопреосвященство, я осмеливаюсь вмешиваться в чужое дело.

— Что Такое?

— Приехал я сюда вместе с архимандритом Гурием, бывшим начальником китайской миссии.

— Знаю.

— Он сказал мне, что назначается настоятелем в Соловецкий монастырь... Из Пекина в Соловки... Ведь это - из бани да в погреб!

— Правда.

Вскоре отец Гурий вместо Соловецкого монастыря был назначен настоятелем Московского Симонова монастыря, потом вскоре он был возведен в сан епископа Таврического. Я ли, нет ли был виновником освобождения его от назначения на север, но милостивое принятие от меня данного владыке объяснения отмечаю опять как доказательство свободы слова, какую он дозволял подчиненным.

Однажды я позволил себе такую свободу в речи с митрополитом, что потом опасался за последствия.

— Скажи мне, - спросил владыка, - как ты смотришь на современную вражду между белым и черным духовенством?

— Для нас причины этой вражды совершенно ясны, — отвечал я, - по нашей академической жизни.

— Ну, расскажи, я в академии не был.

Рассказываю. При поступлении в академию мы съезжаемся из многих и разных епархий. Друг другом интересуемся. Начинаются рассказы, рассуждения, споры. Юность сообщительна и доверчива. Из разговоров мы узнаем друг в друге способности, склонности, характеры. И очень скоро составляется оценка выдающихся молодых людей, оценка такая верная, какой не могут сделать начальники и наставники. Этим отмеченным товарищам другие, сознающие себя менее способными, охотно уступают первые скамьи в классах, и все к этой сортировке привыкают. Вдруг получается известие, что студент с задней скамьи подал прошение о пострижении в монашество. Наблюдаем. Его начинают повышать в списках и потом определяют по службе на более видное место, в обиду лучшим студентам, сажают их, так сказать, им на голову.

— Нехорошо это делают.

— Тем не менее это делается. Мы знаем, что и особенно даровитые, и средней руки ученые монахи естественно должны возвышаться от одной должности к другой, получать отличия, почести, удобства жизни. Мы этому не завидуем, за то мы пользуемся благами семейной жизни. Но вот что оскорбляет нас, это - забвение с их стороны старых товарищеских и дружеских отношений, которые в годы цветущей юности сознательны и большею частью очень крепки. Года идут, мы прислушиваемся, как наши сверстники отличаются и возвышаются, радуемся за старых друзей. Но вот чрез двадцать и более лет приезжает новый преосвященный в епархию, где служит его старый товарищ. Этот ждет его с радостью, представляется ему с доверием и любовью, но замечает, что начальник как будто не узнает его, тот называет себя по имени и слышит в ответ: «не помню, не знаю», или со снисходительностью, обращаемою как будто к малому ребенку, говорит: «да, да, помню, знаю», и затем большею частью устанавливаются между старыми друзьями чисто формальные, а иногда для подчиненного и обидные отношения. Вот чего мы простить им не можем.

Разговор прекращен был на этом месте приездом ко владыке посетителя. Моя откровенность неприятных последствий для меня не имела.

Не могу вспомнить без живого чувства любви и благодарности к некогда грозному для меня владыке, с какою отеческою простотою и снисходительностью он оказал мне благодеяние. Диакон церкви, при которой я служил, переведен был во священника, место его оказалось свободным. Вскоре затем я приехал ко владыке со статьею для «Душеполезного Чтения». Он принял меня в столовой комнате, сидя у жарко натопленной печки, в пуховых перчатках. «Вот, - сказал он при моем входе, - руки зябнут...». Когда я сел близ него и от жара у меня по лицу из-под камилавки потекли ручьи пота, он заметил: «Тебе, кажется, жарко, пересядь сюда».

С сердечною скорбью и жалостью смотрел я на истощение жизни в этом великом человеке, и его кротость трогала меня до глубины души. По окончании чтения я встал и говорю:

— Ваше высокопреосвященство, позвольте мне спросить вас о великой для меня милости! 

— Что такое?

— Вы изволили перевести во священники диакона церкви, при которой я служу. Благоволите определить на его место студента семинарии из хорошего семейства, вам известного, со взятием в супружество сироты, моей племянницы. Я прошу не по бедности невесты, я награжу ее как должно, но я вдов и одинок в настоящее время, и мне хотелось бы иметь подле себя близкое родственное семейство.

И вот ответ:

— Хорошо, я это для тебя сделаю, но ты уж не зевай!

Выходя от владыки, я спрашиваю секретаря, что значит последнее слово митрополита.

— А это значит, что вы должны поскорее собрать на прошении подписи прихожан. Место у вас видное, поступает множество прошений о нем от московских диаконов. При назначении владыке нужно опереться на выбор прихожан.

Личная просьба моя была высказана владыке в субботу, в воскресенье я передал секретарю прошение. В понедельник утром приехал справиться о своем деле. На лестнице толпа диаконов, подано 36 прошений.

— Как мое дело? — спрашиваю секретаря.

— Резолюция «определить», — отвечал он.

Так в великой душе митрополита Филарета было два человека: человек ума, закона, долга, правды, порядка, и — человек глубоко затаенной любви, кротости и милости. Только тот, кто имел счастье заглянуть в эту внутреннюю сторону жизни великого Святителя, может иметь о нем цельное и верное понятие. Приглашаю остающихся в живых современников его, испытавших на себе его милости, сказать о нем слово любви и благодарности. А я не хочу свои дорогие воспоминания унести с собою в могилу.


Источник: Святитель Филарет (Дроздов). Избранные труды, письма, воспоминания. – М.: ПСТБИ, 2003. С. 813-824.


Примечания

[1] Вестник Европы. 1896, июнь. С. 698-700 Прим. публ.

[2] Не имея способности к постоянной кабинетной работе, я оставался только пять лет редактором «Душеполезного Чтения», предоставив дело трудолюбивому В.П. Нечаеву, за что достойно чествовало его духовенства в празднование 25-летнего юбилея этого издания. – Примеч. Авт. 



Источник: STSL.Ru
2 Декабря 2018

< Назад | Возврат к списку | Вперёд >

Интересные факты

Начало строительства Каличьей башни Лавры
Начало строительства Каличьей башни Лавры

4 июня (22 мая) 1759 года в Троице-Сергиевой Лавре началось строительство Каличьей башни (1759–1778). Строилась она по проекту московского архитектора И. Жукова на деньги, сэкономленные при возведении колокольни (РГАДА. Фонд Лавры. Балдин В.И. - М., 1984. С. 210) (Летопись Лавры).

Первая Пасха
Первая Пасха
21 апреля 1946 г., в праздник Светлого Христова Воскресения, в Троице-Сергиевой Лавре состоялось первое после 26-летнего перерыва праздничное богослужение. С этого дня в Троицкой обители был возобновлен богослужебный круг церковного года... 
Первый благовест Троицкой обители
Первый благовест Троицкой обители
20 апреля 1946 года в Великую Субботу Страстной седмицы из Троицкого собора в Успенский собор Лавры в закрытой серебряной раке перенесены мощи Преподобного Сергия. В 23.00 часов вечера того же дня впервые за четверть века с лаврской колокольни раздался благовест...
Визит великой княгини Александры Петровны Романовой
Визит великой княгини Александры Петровны Романовой
20 апреля 1860 г., по свидетельству исторических хроник, в Троице-Сергиеву Лавру, по дороге в Ростов, прибыла великая княгиня Александра Петровна Романова, известная своей обширной благотворительной деятельностью...
Первое богослужение в возрожденной Лавре
Первое богослужение в возрожденной Лавре
19 апреля 1946 г. в возвращенном братии Троице-Сергиевой Лавры Успенском соборе прошло первое богослужение – утреня Великой Субботы с обнесением Плащаницы вокруг собора...