О стиле митрополита Филарета

О стиле митрополита Филарета

Церковно-литературное наследие митрополита Московского и Коло­менского Филарета заслуживает самого внимательного изучения и со сти­листической точки зрения: оно удовлетворяет не внешнему любопытству к технике литературной работы церковного писателя, но проясняет для нас черты христианской личности в ее словесном делании, к коему она призвана свыше. Стиль в таком понимании – лично-особенный путь богомыслия и богоречения; исследование его поучительно и душеполезно.

Присущее Филарету изобилие и редкое сочетание духовных даров на­лагает свою особенную печать на все им написанное – от экзегетических сочинении и проповедей до эпистолярии и стихов. При этом слово его, оставаясь высоким словом пастыря, разнообразно отозвалось в русской культуре. Да ведь и вся деятельность его простиралась далеко за преде­лы даже той обширной сферы,, которая подлежала его прямому ведению с Московской кафедры. Русская культура именно в своей полноте и именно в пору расцвета обнаруживает воздействие Филарета не только в религиозных настроениях, в веросознании (что прямо связано с катехизичес­кими инициативами митрополита), но и в судьбах русской книжности (не­разрывно соединенных с судьбой русской Библии), в языковой и стиле­вой динамике литературы.

Намеренно не говорим "светская культура", поскольку решительно­го отрыва культуры от Православия до конца прошлого века не проис­ходило, секуляризация оставалась поверхностной и стихийной. Можно го­ворить о православной культуре в России как о преобладающей в эпо­ху Пушкина – Достоевского, не отрицая, конечно, кризисных в ней тен­денций.

Эта культура словесна, по преимуществу, в несравненно большей сте­пени, чем изобразительна (пластически-живописна), чем музыкальна (и мелодическое мышление М. Глинки тяготеет к речи, расходясь в этом с новоевропейским мелосом, особенно периода венской классики). Эта культура ориентирована на Бога-Слово и воспитана в русле православного гнозиса. Так осознавалась она и изнутри, что хорошо выражено у П.В. Кире­евского: "Я давно уверен был, – писал он брату, – что важнейшей доро­гою к цели для русского должно быть слово, которому впоследствии предназначено воплотиться и быть искупителем" [1]. Собственно, настоящее имя этой культуры – русская литература, под чем следует разуметь не спе­циально беллетристику и изящную поэзию с драматургией и критикой, но всю область словесного творчества по обе стороны церковной ограды. К Ней принадлежат и "Сокровище духовное, от мира собираемое", и "Ка­питанская дочка", и "Откровенные рассказы странника...", и "Братья Ка­рамазовы", хотя принадлежат по-разному.

Замечательно, что включает в состав литературы, кого считает главными ее фигурами человек, близко к ней стоящий, религиозно и художествен­но чуткий А.О. Смирнова-Россет. По ее мнению, три деятеля состав­ляют славу и определяют направление литературы 1830–1840-х годов: Гоголь, Пушкин, митрополит Филарет [2].

Наибольшее значение для современников, для словесности первой по­ловины века имели проповеднические выступления Филарета. Живое впе­чатление от них было исключительно сильным, прежде всего благодаря вдохновенности и темпераменту оратора, а также блестящему использо­ванию приемов церковного красноречия. Традиции высокой христианской риторики нашли в Филарете выдающегося продолжателя, что в России было редкостью, и неслучайны столь распространенные в ту пору срав­нения митрополита со свт. Иоанном Златоустом. Даже А.И. Герцен счел необходимым заметить, что "умный и ученый" Филарет "владел мастер­ски русским языком, удачно вводя в него церковнославянский" [3] (че­му служили такие таланты – это автор "Былого и дум" изобразил совер­шенно превратно).

Логическая строгость и умная красота слога составляют самые заметные свойства проповеднического стиля Филарета. Они выработались рано и сохранялись на протяжении всего поприща его. Но не оставались неиз­менными лежащие в основании его творчества рече-стилевые установки.

Выступления 1810–1820-х годов отмечены преобладанием суггестии, стремлением внушить слушателям идею, представление, обладающее высокой религиозно-нравственной ценностью. Так разрабатывается тема Креста в "Слове на Великий пяток", сказанном в Александре-Невской Лавре в 1813 году. Части темы расположены в порядке постепенного и наглядного перехода от "видимого, вещественного креста" к "Кресту Таинственно­му". Когда оратор касается наиболее важных значений предмета, резко возрастает напор образных средств воздействия на слушателей. Описы­вая и объясняя происхождение "видимого креста", Филарет воздвигает слож­ную метафору древа-креста и тут же обрушивает каскад понятий, изобра­жающих гибельные последствия грехопадения. "Прежде, нежели вочеловечившийся Сын Божий восприял и понес Крест Свой, сей крест принад­лежал человекам. В начале своем он был соделан из древа познания добра и зла. Первый человек думал испытать только плод его; но едва прикоснулся, как вся тяжесть запрещенного древа, со всеми ветвями его и отраслями, обрушилась на хребет нарушителя Господней заповеди. Тьма, скорбь, ужас, труды, болезни,'смерть, нищета, уничижение, вражда всей природы, – словом, все разрушительные силы, как бы исторгшись из рокового древа, опол­чились на него..." [4].

Если ряд уподоблений Креста начинается образом вещественно-массивным, отягощающим ум и чувства представлением греха и страданий, то завершается ряд (и вместе увенчивается вся постройка "Слова"...) кон­трастным к началу образом Креста-птицы, свободно возносящейся в небо. И эта великолепная метафора сильным речевым жестом вводится в со­знание слушателя: "Воззри на птицу, когда она желает вознестися от земли: она простирается в крест и возлетает" [5]. И следом прямой, повелительный переход к пастырскому наставлению: "Ищи и ты в Кресте средства изникнуть от мира и вознестися к Богу" [6].

Сходно разрабатывается тема ключа в "Слове в день Святыя Пасхи", говоренном в Успенском соборе 29 марта 1823 года. Чтобы обосновать и внушить ту идею, что "ключ Давидов, отпирающий все двери, есть Богочеловечество Иисуса Христа", а отверзающее взор и ум "движение сего ключа есть Воскресение Христово", Филарет прибегает не к образной суг­гестии, а к сильному логическому воздействию на сознание слушателей. Жестко и убедительно опровергая "баснь о похищении тела Иисусова", он убеждает в несомненности Его Воскресения и доказывает, что "Вос­кресший Христос отверз ум апостолам и через веру просветил их све­том Божественным, не для них только самих, но и для того, чтобы они отверзли нам ум <...> Да не затворим сами себя грехом и неверием то­го, что для нас отверзает ключ Давидов. Аминь" [7].

Превосходно по наглядности своей изображение "лестницы постепенности тварей". Мысленно восходя по ней от предметов земных, Филарет ука­зывает на возрастающее в природе присутствие "невидимого" и логически выводит реальность высших существ, стоящих на вершине "лествицы", где уже все видимое совершенно поглощено духовным [8].

Такое "рассмотрение" (заимствованное из апостольской и святооте­ческой апологетики) дает готовые, твердые ступени богопознанию и уверенно направляет по ним разум.

Однако со временем обнаруживается и другая установка в проповед­ничестве Филарета – установка на соборное с чадами Церкви умствен­ное трудничество, возводящее к "уму Христову" (1 Кор. 2, 16), при­ближающее к духовному субботствованню.

Она отчетливо высказана в "Слове в день Святыя Пасхи" (1843). Об­ратившись к теме из Евангельского чтения на праздник, митрополит ос­танавливается как будто в некотором недоумении перед "высочайшим из благовестий": "В начале бе Слово...". Он задается вопросом, почему Церковь "на сей день веселия назначила нам из Евангелия столь трудный урок", почему она "среди радости призывает чад своих к трудному размышле­нию о высокой истине?" [9]. Ответ он находит в том, что случилось с апос­толом Фомою: "Когда Фома, долее других Апостолов неверием лишен­ный радости воскресения, вдруг обильно почерпнул ее из ран Воскрес­шего: как действовала в нем сия радость? Она разрешилась Богослови­ем" [10].

Так понимает подлинное, нешкольное богословие святитель Филарет – как напряженный труд мысли, как познавательное усилие духа в ответ на призыв Бога, на откровение Божественной Истины.

Один из самых устойчивых мотивов у него – "размышление", кото­рое он воспринимает сам и предлагает слушателям как "урок", как долг и задачу каждой Христианской личности. В позднем "Слове на день Бла­говещения..." (1852) он удивительно развивает этот мотив, отправляясь от Евангельского стиха: "Помышляше, какого будет целование сие" (Лк. 1, 29). "Видите, – говорит Филарет, – что Пресвятая Дева размышляет: и мне кажется, Она учит нас размышлению" [11]. И оратор действительно извлекает из эпизода Благовещения поучение к глубокому "сердечному размышлению".

"Бедствия человека непорочного и доброго есть одна из трудных за­гадок, какие предлагает видимая вселенная человеку размышляющему" [12], – так начинает Филарет "Слово в день празднования Пресвятей Богородице в Страстном монастыре" (1834). Он ставят перед собой и слушателями серьезнейший вопрос теодицеи и движется к ясному его разрешению. На этом пути речь его нередко становится "тяжким изыскательным словом" (как сам он то определил однажды) [13] – по необходимости понять за­мысел Божий в творении Его. Филарет заходит подчас весьма далеко в своих "изысканиях" – но, восклицает он, "не обвините меня по сим вопросам в любопытстве или дерзости. Внимайте спокойно; я ищу наставления" [14].

В Богоооткровенном слове он находит источник мысли, задание для ум­ственного трудничества. Примечательно первое движение душевное, ко­торое возникает у него при встрече с этим словом и которым начинается богословствование его – это удивление. "Проповедь Ангельская" (о Рож­дестве Спасителя) "невольно возбуждает к удивлению, а через удивле­ние к исследованию и размышлению" [15]. Еще непосредственнее обна­руживается такое движение, когда Филарет задумывается над Евангельским эпизодом о прикоснувшейся к Иисусу женщине (Лк. 8, 45). Остановившись перед вопросом Христа "Кто есть коснувыйся Мне?", он признается: "От удивления приходит желание взаимно вопросить Его: неужели Ты, Гос­поди, сый Божия Премудрость, не ведаешь, кто прикоснулся к Тебе? " [16]. И это неподдельное, сверх правил риторики сказавшееся удивление заставляет проповедника углубиться в сложное исследование о "той не­постижимой силе, которою Иисус Христос исполнен так, что при одном прикосновении, да и то не к самому Его телу, а токмо к краю одежды, оная уже проливается и производит чудесное действие" [17].

В стиле Филарета, конечно, ощутимо влияние старой манеры "пле­тения словес" (выразительнейший пример такого влияния – знаменитое "Сло­во пред погребением..." Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова Смоленского). Но с годами ее следы становятся реже и слабее. Напря­женная метафоричность, "фигурностъ" речи, сложное сочетание библейской образности с современным поэтическим витийством – всё это уступает место более простому ходу мысли и строю речи. Причина тому, как уже отчасти ясно, в смене установок, в изменении позиции проповедника: он реже вы­ступает живописателем величественных и назидательных изображений библейско-исторических событий, лиц, а чаще становится изыскателем, ис­следователем Св. Писания и человеческой природы.

Постепенно все отчетливее очерчиваются две области, в которые про­никает испытующий взор Филарета: область Ветхозаветно-Евангельской жизни и область жизни современного человека. Та и другая заключают в себе несомненные реальности; хотя это реальности разного порядка, разного достоинства, но они объективны, очевидны для проповедника. Ценност­но разделяя обе области, Филарет обнимает их художественно, создавая образ духовно единой вселенной, в которой действует христианская личность.

Начало прекрасного "Слова по освящении храма Святыя великомученицы Екатерины..." (1833) рисует до осязаемости реальную обстановку овчей купели в Вифезде, этой "древнейшей из градских больниц", и подходит к таинству совершавшегося там исцеления. Затем сильным движением бо­гословской мысли (вслед за свт. Иоанном Златоустом) оратор раскрыва­ет в Ветхозаветной лечебнице прообраз Новозаветного Крещения водою, уничтожающего грехи, исцеляющего поврежденность тварной природы че­ловека. При быстром переходе к этой реальности христианства Фила­рет решился на некоторый стилевой риск, введя в свою возвышенно-се­рьезную церковную речь неожиданный элемент, относившийся тогда преимущественно к заимствованной специальной лексике, тем самым заост­рив для современного восприятия традиционный образ: овчую купель он называет "небольшой моделью великой купели, в которой возрожден целый мир христианский" [18].

Столь же естествен для Филарета переход от древней Иерусалимской больницы к Московской Екатерининской больнице, храм при которой он освящал в тот день. И то, и другое стоит рядом в Филаретовой пропо­веди, то и другое есть реальности христианского мира. Они связаны существенно, что и стремится утвердить оратор: "Сей пример не показы­вает ли близости духовного к телесному, возможности союза между си­лою духовною и вещественным средством врачевания, целебного влияния духовною на телесное, когда духовное чисто и доступно Божественному" [19].

Филарет связует Ветхозаветное и Новозаветное, возвышенное и обы­денное, умозрительное и опытное в религиозно-нравственном простран­стве своего творчества. Он достигает такой связности, например, тем, что продумывает и переживает заповеданное Богом терпение в различных, далеко отстоящих друг от друга по времени и месту ситуациях ("Слово в день памяти преподобного Сергия", 1850). Он умеет живо изобразить и глубоко раскрыть в последствиях роковой недостаток терпения в раю, приведший к грехопадению и положивший свою мету на весь род люд­ской; несчастную нетерпеливость Каина и израильтян при Синае, а ря­дом показать спасающую силу терпения христианских мучеников, необ­ходимость терпением преодолевать взаимную ненависть и вражду в ны­нешнем обществе [20].

В проповедничество Филарета вовлекаются новые слои сознания, новые слои русского языка. Роль его не в том лишь, что он пастырски внедрял в умы истины Православия, призывал к исполнению христианского долга – хотя и эта работа успешно им совершалась. Он прививал к животвор­ному стволу Церкви многочисленные побеги и ответвления современной словесности; он вносил в ее стихии духовную дисциплину, иерархическую упорядоченность, приводя разнородные ее элементы в теснейшее сопри­косновение со словом Божиим. Исполняя свое признание относительно рус­ской литературы, Филарет пребывает не на периферии ее движения, а в центре, в средоточии ее трудного строения в направлении христианского реализма. Уместнее бы даже воспользоваться аскетическим термином "внутреннего устроения" литературы русской, главная стилевая ось которой и задается словесным творчеством митрополита Московского.

В.А. Котельников


Пушкинская эпоха и христианская культура. - Санкт-Петербургский центр православной культуры. Российский фонд культуры, 1994.


Литература

[1] Русские Пропилем. Т. 1. – М., 1915. С. 160.

[2] Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. – М., 1989. С. 375.

[3] Герцен А.И. Собр.соч.: В 30 т. – М., 1956. Т. 8. С. 130.

[4] Сочинения Филарета, митрополита Московского н Коломенского. Слова и ре­чи: В 5 тт. – М., 1873. Т. 1. С. 32–33.

[5] Сочинения Филарета... Т. 1. С. 39.

[6] Там же.

[7] Сочинения Филарета... Т. 2. С. 195.

[8] Там же. С. 25–26.

[9] Сочинения Филарета... Т. 4. С. 245–246.

[10] Там же. С. 246.

[11] Сочинения Филарета... Т. 5. С. 149.

[12] Сочинения Филарета... Т. З. С. 258.

[13] Там же. С. 125.

[14] Там же. С. 141.

[15] Сочинения Филарета... Т. 2. С. 36.

[16] Сочинения Филарета... Т. 1. С. 74.

[17] Там же. С. 75.

[18] Сочинения Филарета... Т. З. С. 250.

[19] Там же. С. 251.

[20] Сочинения Филарета... Т. 5. С. 99–105.


STSL.Ru


7 Сентября 2018

< Назад | Возврат к списку | Вперёд >

Интересные факты

Первая Пасха
Первая Пасха
21 апреля 1946 г., в праздник Светлого Христова Воскресения, в Троице-Сергиевой Лавре состоялось первое после 26-летнего перерыва праздничное богослужение. С этого дня в Троицкой обители был возобновлен богослужебный круг церковного года... 
Первый благовест Троицкой обители
Первый благовест Троицкой обители
20 апреля 1946 года в Великую Субботу Страстной седмицы из Троицкого собора в Успенский собор Лавры в закрытой серебряной раке перенесены мощи Преподобного Сергия. В 23.00 часов вечера того же дня впервые за четверть века с лаврской колокольни раздался благовест...
Визит великой княгини Александры Петровны Романовой
Визит великой княгини Александры Петровны Романовой
20 апреля 1860 г., по свидетельству исторических хроник, в Троице-Сергиеву Лавру, по дороге в Ростов, прибыла великая княгиня Александра Петровна Романова, известная своей обширной благотворительной деятельностью...
Первое богослужение в возрожденной Лавре
Первое богослужение в возрожденной Лавре
19 апреля 1946 г. в возвращенном братии Троице-Сергиевой Лавры Успенском соборе прошло первое богослужение – утреня Великой Субботы с обнесением Плащаницы вокруг собора...
Пасхальная иллюминация на колокольне
Пасхальная иллюминация на колокольне
19 апреля 1913 г., на Пасху последнего предвоенного года (перед Первой мировой войной), жители Сергиевского посада и многочисленные паломники стали свидетелями иллюминации, устроенной на колокольне Троице-Сергиевой Лавры...