Сергиев Посад в жизни П.А. Флоренского. Часть 2

Сергиев Посад в жизни П.А. Флоренского. Часть 2

В воспоминаниях одной из посетительниц дома Флорен­ского, относящихся к 1915 году, Н.П. Борисовой (Аннен­ковой-Бернар) картина домашнего быта рисуется так:

Немощеная улица тихая, 

Одинокий приютливый дом. 

Сад. Жасмины и розы раскинулись 

И сплелись в беспорядке живом.

Мальчик резвый по садику бегает, 

Молодая следит за ним мать. 

Он играет с цветами душистыми, 

Ему любо их с веток срывать.

Целомудренной свежестью дышится В стенах горниц, как будто живых. Тайный Гость и Хозяин таинственный Обитает невидимо в них...

«...На самом том месте, где мирный переулочек неожи­данно начинает спускаться вниз, да еще каким крутым укло­ном! — вспоминала другая посетительница — М.В. Фавор­ская, — стоит длинный деревянный одноэтажный дом; к нему примыкает глухой дощатый забор, из-за которого высятся пыш­ные вершины тополей. Если заглянуть в щелку ... Но щелей нет; хозяева хорошо отгородились от улицы; и даже стенка высокой застекленной террасы со стороны улицы не стеклян­ная, а дощатая, и опять ни одной щелочки. Калитки с улицы в сад, как полагается при Сергиевских домиках, — нет; в сад мож­но проникнуть только через дом или двор; а ворота со двора на улицу всегда наглухо заперты. Здесь не любят чужих глаз, обе­регают свои семейные традиции, свой уклад жизни».

Вместе с оформлением купчей Флоренскому были пере­даны документы о прежних владельцах дома. Из них извест­но, что в 1893 году он был приобретен потомственной почет­ной костромской гражданкой Лаврентьевой Агриппиной Ива­новной у почетной гражданки Шатерниковой Софьи Василь­евны. В 1903 году этот дом перешел сыну А.И. Лаврентье­вой — Михаилу Евгеньевичу — действительному статскому со­ветнику города Ярославля. У его жены Любови Федоровны в 1906 году дом был куплен монастырским врачом, а затем пре­подавателем гигиены в Сергиево-Посадской мужской гимна­зии Петром Ивановичем Якубом [1]. В 1914 году его вдова Алек­сандра Николаевна (урожденная Костылева), учредив в гим­назии стипендию имени П.И. Якуба, уезжает в Москву, а в 1915 году расстается с посадским домом.

В эти и последующие 1920-е годы Сергиев Посад отли­чался необычным для небольшого провинциального городка средоточием в нем людей одаренных, посвятивших себя искус­ству и науке. Внизу на Дворянской улице жил художник В.И. Соколов (ныне Пионерская, д. 27). Совсем близко от Флоренских на Вифанской улице в верхнем этаже дома Пивоваровых (ныне ул. Пионерская, д. 15) поселилась семья И. Ф. Огнева, профессора Московского университета, гисто­лога. Его сын Сергей Иванович — автор известной книги «Жизнь леса», профессор МП, в 1942, 1951 годах лауреат Государственных премий; другой сын — Александр Иванович преподавал в сергиевской школе ботанику и был частым спут­ником Павла Александровича в ботанических экскурсиях по окрестностям города. Жена Ивана Флоровича — София Ива­новна (урожденная Киреевская) нередко помогала П.А. Фло­ренскому, записывая под диктовку его статьи и воспоминания. В этом же доме жил профессор академии А.П. Шостьин. В домике на Вифанской, расположенной рядом (ныне ул. Комсомольская, д. 3), П.А. Флоренский бывал у издателя М.А. Новоселова, а затем у поселившегося там Ф.К. Андре­ева — своего любимого ученика и сотрудника, впоследствии став­шего священником. Неподалеку на древней Валовой улице сто­ял дом (ныне ул. Валовая, д. 8), в который приехал из тульского имения граф Ю.А. Олсуфьев, став ближайшим сотрудником Флоренского по музейной работе. Там же жил художник граф В.А. Комаровский, организовавший в Посаде частную худо­жественную студию, где сам проводил занятия по живописи. Им были выполнены несколько портретов Павла Александровича. На Вифанской улице жил П.Н. Каптерев (бывший дом 63 по Комсомольской ул., ныне не существует), сын профессора ака­демии Н.Ф. Каптерева, сотрудник Флоренского по музейной, а впоследствии и по научной работе в Дальневосточном лагере. В другой, южной части города на Репной улице (ныне 1-я Коо­перативная, д. 35) в доме Машинских жила семья художника П.Я. Павлинова, а затем с 1925 по 1939 год семья художника В.А. Фаворского, с которыми у П.А. Флоренского сложились близкие дружеские отношения. В дом профессора академии И.Н. Корсунского на Вознесенской улице (ныне ул. Перво­майская, д. 33) Павел Александрович приходил по случаю по­купки его библиотеки, на этой же улице (д. 35) жила учительни­ца музыки его детей — М.А. Бобылёва. К вдове проф. акаде­мии С.С. Глаголева он приходил с П.Я. Павлиновым, чтобы приобрести пианино (ныне д. И на ул. Вокзальной).

В непосредственной близости от Посада, слева от Вифанской улицы, где также жила семья художников Чумако­вых, с которыми общались Флоренские (дом не сохранился), за полотном железной дороги расположилась Красюковка, названная так по фамилии одного из жителей, освоившего это место еще в конце XIX века. Уютный пруд, березовая роща, поросшие травой улицы создавали неповторимое обаяние запо­ведного уголка. В конце березовой аллеи жила семья Шиков — Михаила Владимировича и Наталии Дмитриевны (урожден­ной Шаховской) — в будущем авторов книги о Фарадее, на­писанной под несомненным влиянием П.А. Флоренского. В доме поэта и профессора литературы А.А. Александрова собирались на литературные вечера (ныне ул. Бульварная, д. 13). На Красюковке обосновался М.В. Боскин — художник- пейзажист, воспевший Сергиев Посад (первый дом не сохра­нился, второй — ул. Огородная, д. 14). Для Флоренского им были выполнены несколько портретов старца Гефсиманского скита о. Исидора. На Полевой улице (д. 1), благодаря заботе Павла Александровича, в доме бывшего ректора Вифанскои семинарии А. Беляева, в 1917 году поселился приехавшии из Петрограда писатель В.В. Розанов. На Красюковке жила также семья историка церковной археологии, профессора ака­демии А.П. Голубцова (дом не сохранился) [2].

Живое творческое общение связывало этих людей в те­чение продолжительного времени, и, конечно, многие из них не раз бывали в доме Флоренского. Павел Александрович «в своем кабинете беседует и с теми, кто пришел к нему, как к ученому по вопросам электричества или математики, и с теми, кто ищет в нем философа, и с теми, кому он нужен как священ­ник. Люди более деликатные, стесняющиеся прийти к нему в дом, "ловят" его на улице и задают свои вопросы... — пишет М.В. Фаворская. — Свет высокого ума, соединенный с саном священника, влечет людей и влечет не из праздного любопыт­ства. Недра души человеческой, не находя ответа, бьются об края земного и жаждут объяснения того, что нам не открыто». «...Мне нравился их спокойный дом, тихие послушные дети ... и интересные беседы с Павлом Александровичем...» — вспо­минала дочь писателя, Т.В. Розанова.

Известно немало свидетельств о посещениях П.А. Фло­ренского и беседах в его доме приезжавших к нему в Сергиев Посад. О некоторых собеседниках мы узнаем по надписям на подаренных ему книгах. Среди сохранившихся — имена лите­раторов: фольклористов Б.М. и Ю.М. Соколовых, перевод­чика и историка западной литературы М.А. Петровского, ска­зителя былин Б.В. Шергина, писательницы и троюродной се­стры Флоренского — О.Д. Форш. Сюда приезжали М. Во­лошин — память о нем сохраняет оставленная им акварель; А. Сидоров, который создал для Павла Александровича экс­либрис и посвятил ему сонет; А. Белый. Этих людей Флорен­ский привлекал как знаток литературы и нескольких языков, собиратель народной поэзии, превосходный мастер слова. О значении его в литературно-философских кругах говорит такой любопытный факт, как избрание В. Хлебниковым П.А. Флоренского в «председатели земного шара». Из со­хранившихся воспоминаний мы узнаем: «...отправились к Фло­ренскому. Немного подтянулись. Вошли, как школьники в ке­лью отшельника. Флоренский не удивился, хотя он не знал никого даже по имени. Разговор велся вокруг "Законов вре­мени". Красноречивый Кухтин немного мешал хорошему мол­чанию. Флоренский говорил нам о своем "законе Золотого сечения", о том музыкальном законе, по которому известная лирическая тема (настроение) у разных поэтов одинаково дает преобладание тех или иных шумов, строится на определенной шумовой формуле. После Хлебников подверг такому опыту пушкинский "Пир во время чумы" ... О "председателях" Хлеб­ников почему-то умолчал» [3]. Приезжал к Флоренскому уче­ный-этнограф, несколько лет путешествовавший по Эфиопии, а затем живший на Афоне А.К. Булатович (иеромонах Анто­ний). Близки были взгляды П.А. Флоренского посещавшему его тогда молодому философу А.Ф. Лосеву. В беседах-раздумьях проводил он многие часы с С.Н. Булгаковым. Именно так запечатлены они М.В. Нестеровым, создавшим полотно «Философы» в саду дома на Дворянской улице, в мае 1917 года. Вместе с М.В. Нестеровым приезжала познакомившая их А.С. Мамонтова — первая хранительница абрамцевского дома, которой Павел Александрович, стараясь поддержать в трудные минуты и призывая сохранить, образно говоря, тело и душу заповедного места, писал: «...я верю в то, что кризис очи­стит русскую атмосферу, испорченную едва ли не с XVII века. Тогда "Абрамцево" и Ваше Абрамцево будут оценены; тогда будут ходить и беречь каждое бревнышко Аксаковского дома, каждую картину, каждое предание в Абрамцеве, в Абрамце­вых <...> Абрамцево, дорогое Вам, прежде всего есть духов­ная идея, которая не уничтожаема. Скажу худшее. Если Аб­рамцево уничтожить физически, то и тогда, несмотря на это великое преступление уничтожения пред русским народом, если будет жива идея Абрамцева, не все погибло» [4].

К 1918-1920 годам относится один из важнейших пе­риодов в жизни П.А. Флоренского — участие в Комиссии по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой Лавры, в состав которой входили также Олсуфьев, Каптерев, Боскин, Мансуров, Шик, Розанова, Александрова-Дольник и специалисты, приезжавшие из Москвы [5]. За короткий срок ими была проведена работа по разборке, регистрации и науч­ному описанию монастырских ценностей, причем описи икон и древних панагий, подготовленные Ю.А. Олсуфьевым и П.А. Флоренским, вскоре были опубликованы. Интенсивная работа по обследованию достопримечательных мест города и его окрестностей отражалась в докладах Комиссии, и теперь имеющих немалое научное значение. Именно в этот период были разработаны новые принципы музейного дела, когда му­зей, обладающий самыми различными по типу и хронологии коллекциями предметов, рассматривался как единое целое. П.А. Флоренский совместно с П.Н. Каптеревым в 1919 году создали первый проект музея Троице-Сергиевой Лавры. Од­нако наиболее полно идея создания «живого... музея» была из­ложена им в статье «Троице-Сергиева Лавра и Россия», где Павел Александрович раскрывает также сложившееся в нем еще в студенческие годы понимание значимости древнего мес­та на горе Маковец как сердца России: «При туристском об­ходе Лавры, беглому взору впервые развертывается не подав­ляющее количественно, но действительно изысканное богат­ство художественных впечатлений от неё. Есть, однако, и го­раздо более тонкое очарование Лавры, которое охватывает изо дня в день, при вживании в этот замкнутый мир. И это очаро­вание, теплое, как смутная память детства, уродняет душу Лавре, так что все другие места делаются отныне чужбиной, а это — истинною родиной, которая зовет к себе своих сынов, лишь только они оказываются где-нибудь на стороне. Да, са­мые богатые впечатления на стороне скоро делаются тоскли­выми и пустыми, когда потянет в Дом Преподобного Сергия. Неотразимость этого очарования — в его глубокой органично­сти. Тут — не только эстетика, но и чувство истории, и ощуще­ние народной души, и восприятие в целом русской государ­ственности, и какая-то, труднообъяснимая, но непреклонная мысль: здесь в Лавре именно, хотя и непонятно как, слагается то, что в высшем смысле должно называть общественным мне­нием, здесь рождаются приговоры истории, здесь осуществ­ляется всенародный и, вместе, абсолютный суд над всеми сторо­нами русской жизни. Это-то всестороннее, жизненное единство Лавры, как микрокосма и микроистории, как своего рода конс­пекта бытия нашей Родины, дает Лавре характер ноуменальности. Здесь ощутительнее, чем где-либо, бьется пульс русской истории, здесь собрание наиболее нервных, чувствующих и дви­гательных, окончаний, здесь Россия ощущается как целое» [6].

К периоду работы в Комиссии относится создание таких философско-искусствоведческих работ, ставших классически­ми, как «Иконостас», «Моленные иконы преподобного Сер­гия», «Храмовое действо как синтез искусств», «Амвросий, Троицкий резчик XV века». Примечательно, что некоторые из этих работ (например, «Иконостас») записывала под дик­товку С.И. Огнева, в доме которой это происходило. Подоб­ную же помощь оказывала одна из дочерей В.В. Розанова — Александра: ей диктовалась «Обратная перспектива» в лаврс­ких помещениях Казначейского корпуса, где разместилась Комиссия. В те годы Ю.А. Олсуфьев и П.Н. Каптерев были постоянными посетителями дома Флоренского. Там они работа­ли над статьями и описями, обсуждали пути русского искусства.

Еще в начале 1920-х годов близкие дружественные от­ношения установились между П.А. Флоренским и В.А. Фа­ворским. В 1919 году семья Фаворских поселилась в одном из корпусов Лавры [7]. Первым директором Сергиевского историко- художественного музея стал отец жены художника — В.Д. Дервиз, а отец Владимира Андреевича — Андрей Евграфович ра­нее сотрудничал в Комиссии по охране памятников искусства и старины Лавры. Работа в Комиссии, постоянные контакты с руководством музея сблизили Флоренского с семьей худож­ника. И Мария Владимировна, и Владимир Андреевич рисо­вали детей Флоренского — Кирилла, Ольгу, Марию. Между детьми Флоренского и сыном Фаворского Никитой возникла дружба. «За те годы 1921—1923 мы с Владимиром Андрееви­чем и Никитой частенько направляли наши шаги в ... переулок, всходили на крылечко длинного деревянного дома, дергали про­волоку висячего звонка и, пока он сотрясался, слушали приближающиеся шаги по сеням...» — вспоминала М.В. Фа­ворская. Глубокий интерес художника к личности Павла Алек­сандровича проявился в его портретных изображениях — миниатюре на кости (1922 год), в экслибрисе, изображающем воина в доспехах с геральдическими знаками. Книга Флорен­ского «Мнимости в геометрии» была издана в 1922 году с об­ложкой работы Фаворского. Автор дал пояснения к обложке, характеризуя ее как «художество, насыщенное математичес­кою мыслию» [8]. Послесловие книги по существу является ана­лизом художественного метода Владимира Андреевича, ана­лизом пространственного построения книжной гравюры. В 1923 году Фаворский гравировал обложку другой книги Флоренс­кого — «Число как форма». Несомненна их этическая общ­ность и любовь к древнерусскому искусству. Искания худож­ника в области формы находят обоснование в теоретических воззрениях Флоренского.

В 1921 году по рекомендации В.А. Фаворского П.А. Фло­ренский был приглашен на должность профессора во ВХУ­ТЕМАС, где читал курс «Анализ перспективы». На основе этого курса в 1924 году им была написана работа «Анализ пространственности и времени в художественно-изобразитель­ных произведениях». Среди слушателей Флоренского был бу­дущий автор книги «Язык живописного произведения» — Л.Ф. Жегин, на которого идеи Павла Александровича произ­вели большое впечатление. «... В 1928 году вчерне была закон­чена моя работа о кривом пространстве живописного произведе­ния, — пишет в воспоминаниях Л.Ф. Жегин, — вдохновителем работы был П[авел] Александрович] Флоренский], и конеч­но, ему первому она должна была быть показана... С нетерпени­ем ждал я назначенного срока. И, наконец, собрав весь свой материал, отправился в Загорск. Выйдя из вагона, я сговорился с извозчиком — папка оказалась тяжелой и тащить ее было бы трудно. Назвал адрес: "Пионерская, бывшая Дворянская". — "А дом чей?" — "Флоренского". — "Батюшки? Знаю, как не знать!" ...Я застал Ф[лоренского] в застекленной террасе. Он разбирал только что им собранные грибы и раскладывал их по сортам... Мы расположились в саду у маленького столика. Я раскрыл свою папку... Наконец, подошел самый ответствен­ный момент — процесс трансформации — то есть главный узел всей зрительно-пространственной системы... "Позвольте, по­звольте, — сказал Флоренский]... Ах, вы так делаете... Ну, можно и так делать" ... "Всё это можно подсчитать, — сказал он мне, — но мне кажется, что это и не нужно. Новых матема­тических мыслей у Вас нет... Больше всего мне понравились ваши 'горки'...". Он советовал мне, если возможно, ограничи­ваться самыми необходимыми иллюстрациями, — "Иначе никто не возьмется печатать вашу работу..."».

От одного из преподавателей ВХУТЕМАСа и организа­тора нового художественного журнала Н.М. Чернышева Фло­ренский получил приглашение принять участие в издании. В от­вет Павел Александрович предложил дать журналу название «Маковец». Этим названием он связывал идейную направлен­ность журнала с идеей древнего центра русской культуры, воз­никшего на горе Маковец. Вскоре появились его статьи: в № 1 — «Храмовое действо как синтез искусств», а в № 2 — «Небес­ные знамения. Размышления о символике цветов».

В редакционную коллегию журнала была принята и сес­тра Павла Александровича — Раиса Александровна Флорен­ская, художница, слушательница ВХУТЕМАСа. Живя с ма­терью Ольгой Павловной в Москве [9], в Долгом переулке, где часто бывал П.А. Флоренский (ныне ул. Бурденко, д. 16/ 12), она приезжала в семью брата, нередко с подругой, худож­ницей Е. М. Беляковой, которая, по поручению заведующего Музея игрушки Н.Д. Бартрама, собирала их в окрестностях Сергиева, богатых народным ремеслом. Раиса Александровна Флоренская — создательница своеобразных живописных пор­третов, ряда копий новгородских фресок, цикла графических работ на античные и евангельские темы, умерла в возрасте 36 лет от туберкулеза, скончавшись в сергиевском доме брата, и похоронена на Кокуевском кладбище [10].

Павел Александрович искренне интересовался станов­лением молодых художников, бывал на выставках и обсужде­ниях. В своем обращении «В достохвальный Маковец» он ре­комендует обратить внимание и принять в общество художни­ков известных ему незаурядностью и талантом живописцев В.А. Комаровского и Н.Я. Симонович-Есримову: « По мыс­ли основателей, "Маковец" должен быть маковцем — средоточною возвышенностью русской культуры, с которой стекают в разные стороны воды творчества. В разные — во-первых, и из единого, органически выдвинувшегося водоистока — во- вторых. "Маковец" — не геометрический центр и не среднее арифметическое разных течений, а живой узел, откуда тянутся нити. <...> кто захочет единства культуры, должен провозгла­сить реализм, а тогда, будь он хотя бы величайший гений, ему необходимо будет присоединиться к "Маковцу". <...> считаю своим долгом обратить внимание "Маковца" на двух художни­ков <...>. Один из них — Нина Яковлевна Ефимова <...>. В Н.Я. Ефимовой — любовь к России — к земле и бабам, к природе <...>. То, что я вижу в работах Н.Я. Е[фимовой], вну­шает не сожаление о народе, а признание его как такового: Рос­сия не нуждается в подкрашивании, чтобы ее любить. Другой художник — это Влад[имир] Алексеевич] Комаровский <...>. Это не только количественно усилит "Маковец", придав ему большую плотность, но и произведет ряд толчков к самопозна­нию и более глубокому самораскрытию. "Маковцу" надлежит быть собирателем русской культуры...» [11].

С художницей Н.Я. Симонович-Ефимовой Флоренскии познакомился во ВХУТЕМАСе, где преподавал ее муж, скульптор И.С. Ефимов. Они стали близкими друзьями Фло­ренского, часто приезжали в Сергиев, вместе бродили по окре­стностям и вели беседы, содержание которых, тщательно за­писанное Ниной Яковлевной, могло бы составить отдельную книгу. Создатели и энтузиасты народного кукольного театра, Ефимовы выступали со спектаклями не только в Москве, но и в деревенской глуши и однажды неожиданно появились в Сергиеве. Действие происходило на Красюковке, а зрителями были жители города и вся семья Флоренского. Павел Александро­вич высоко ценил представления Ефимовых, сопоставляя воз­действие их спектаклей с эстетикой греческого театра.

«Накрапывал летний дождь. Следовало думать, что на­значенное под открытым небом представление петрушек не состоится. Тем не менее приглашенные, а за ними и мы проби­рались между гряд маленького огорода. Потом пришлось спус­каться в глубокую, со скользкими глинистыми скатами канаву и переходить по жердочке. Но действительно, преодолеть эти трудности было необходимо: для представления был избран заброшенный сад с березовой аллеей и прудком, расположен­ный на склоне и уединенный, словно отрезанный от и без того уединенной Красюковской улицы отрезанного от общей жиз­ни Сергиевского Посада. На склоне толпились дети и взрос­лые, и чувствовалась в этих кучках всех возрастов, от грудного и до старости, какая-то торжественность, — ожидание, какое бывает накануне необыкновенных дней в семьях с отстоявшимся ритмом домашнего уклада» [12] — так описывает в 1925 году это событие Павел Александрович в предисловии к книге «За­писки петрушечника», подготовленной Ефимовыми.

И в доме на Пионерской (бывшей Дворянской), и на лекциях во ВХУТЕМАСе, и в московском доме Ефимовых у Красных ворот, где Флоренский был частым и желанным гос­тем (ул. Садовая Спасская, д. 19, кв. 151), Нина Яковлевна всегда стремилась запечатлеть облик Павла Александровича. Так ею было выполнено 14 графических портретов и 3 вариан­та портрета живописного. В них Флоренский изображен в своем кабинете стоящим у окна, в котором (по двум вариантам) ви­дится очертание лаврской колокольни. Из записей Симоно­вич-Ефимовой о создании портрета: « 22-27 июля 1927. Ис­кали место, где рисовать. Остановились на кабинете. Стали переставлять столы. Стул, на котором куча книг. Тяжелый. Я говорю — удобно прислонять к вашим вещам — все тяже­лые — с книгами даже стул. Он — "У меня всё недвижимое... Хотите, я буду заниматься экспериментированием?" — "Хочу, а что это такое?" — "Делать опыты". Вытащил треножник, стол отставили — чудесно, потому что треножник ничего не загораживает из фигуры.... Потом мы нашли, что первый план в моем этюде пуст — он предложил коврик. Потом что-либо из инструментов поставить на пол. Но все инструменты были желтые, а желтого и без того много. Я назвала стеклянный шар — но такового не было. Тогда изолятор. Был, целых два. Я заботилась, чтобы не было подстроено. Он: "Ведь могло мне нужно было [быть] для опытов" — "А вдруг кто-нибудь дога­дается, какие опыты, и увидит, что не нужно". Он: "Никто в мире не делает этих опытов". Солнце пришло во второе окно и светило на этюд. "Я завешу собой". И принес свой чистый под­рясник, повесил кнопками на окне».

В кабинете Флоренского в 1927 году были сфотографи­рованы Нина Яковлевна и Иван Семенович в день двадцати­летия их свадьбы. Они сняты на фоне книжного шкафа, на двер­це которого помещены изображения античных статуй [13].

Вместе с Ефимовыми приезжала в Сергиев и А.С. Го­лубкина. Одна из ее работ — скульптурный портрет В.Ф. Эрна, выполненный еще в 1914 году, стояла в кабинете [14]. А.С. Го­лубкиной хотелось лепить и портрет Н.П. Гиацинтовой, лич­ность которой ее впечатляла, однако замысел не осуществился. Сохранилась запись Н.Я. Ефимовой восторженного выска­зывания Голубкиной о Павле Александровиче: «Ух, какая кра­сота ума! Как держательно все, что он говорит! Каждое слово подперто годами!» [15]

К концу 1920-х годов, а именно к 1927-му относится зна­комство Флоренского с выдающейся пианисткой М.В. Юди­ной, ставшей другом семьи. Приезжая в Сергиев, она непре­менно играла в доме Павла Александровича. Домашнее ис­полнение привлекало ее свободой и полнотой отдачи. Правда, старинное фортепиано перестало звучать именно после опро­бования его Марией Вениаминовной: треснула дека. С тех пор она играла на другом инструменте. Прелюдии и фуги Баха, сонаты Моцарта, Бетховена звучали в эти вечера в старинном посадском доме. «Милая Олечка! — обращается она в письме к дочери Павла Александровича. — Вспоминаю пребывание у Вас с глубокой благодарностью — мне было хорошо, как быва­ет редко, а спать в кабинете твоего папы хоть и страшно, но тоже чудесно. А когда я уходила, еще ущербный месяц не за­катился, и звезды догорали, и была большая роса, и так мне хотелось в Лавру, которую видала лишь издали, и еще к Вам приехать когда-нибудь».

Все было дорого ей в этом человеке — его понимание культуры, его музыкальность восприятия мира, осознание зву­кового феномена как откровения о самых глубоких пластах жизни, о сокровенной сущности вещей, его идея синтеза ис­кусств. Позже она запишет, что «имела счастье его знать, иг­рать ему, беседовать с ним». Музыка и поэзия, живопись и скульптура, творчество старинных мастеров и художники-со­временники — темы их собеседований. « А поэму "Поэт" (В. Хлебникова. — Примеч. сост.), — вспоминала она, — от­крыл мне Великий Человек — Павел Александрович Флорен­ский», о котором будет написано: «Это лицо — философа, бо­гослова, священника, геолога, лингвиста, ботаника, электро­техника, семьянина — выходит за всякие пределы "человечес­кого естества"». Замечательна запись, сделанная Юдиной на экземпляре книги «Столп и утверждение Истины», подарен­ной ей ленинградским другом В.С. Люблинским о том, что эта книга пережила блокаду.

К этому же периоду конца 1920-х годов относится пере­писка Флоренского с В.И. Вернадским, учеником и сотруд­ником которого стал сын Павла Александровича — Кирилл [16].

О начале последующего этапа в жизни Флоренского — его работе в системе народного хозяйства — мы узнаем из вос­поминаний его сотрудницы по лаборатории материаловедения — Е.К. Апушкиной, племянницы директора завода «Карболит» В.И. Лисева: «Когда дядя Вася узнал, что крупный ученый физик, философ и математик, ученик Жуковского нуждается, что живет он с семьей в Загорске, у дяди возникла мысль при­гласить Павла Александровича на работу в Главэлектро. В 1925 году дядя Вася поехал в Загорск вместе с К.И. Тарасовым. Посетив Лавру и скит "Параклит", они зашли к Павлу Алек­сандровичу ...Вскоре Павел Александрович стал работать в Отделе материаловедения при Главэлектро. Эти работы легли в основу его большого труда "Диэлектрики"».

Работая теперь в Москве на Гороховой улице, Флоренс­кий часто останавливался в квартире Лисевых (ул. Б. Спас­ская, д. И). «П[авел] Александрович] очень любил расте­ния, — вспоминала Е.К. Апушкина, — и хорошо знал их. Раза два он был вместе со мной в Ботаническом саду на Мещанс­кой. Для него каждое растение было интересно, и он расска­зывал мне о них как о живых существах. Он обращал мое вни­мание на то, как построены листья, как они способны повора­чиваться к свету, рассказывал, что из этого растения научился делать человек».

В эти годы Флоренский был привлечен к изданию 1-й советской Технической энциклопедии (здание находилось на Остоженке, д. 1) как соредактор Л.К. Мартенса и автор бо­лее 100 статей. Л.Ф. Жегин так вспоминал об эпизоде, свя­занном с посещением Флоренского в ВЭИ: «Он был членом ВСНХ, его приглашали на всякие ученые совещания и со­брания, но главная его деятельность связана была с Главэлект­ро и с электротехническим экспериментальным институтом, помещавшимся <...> на Гороховской улице. Туда я отправил­ся однажды, чтобы по каким-то делам с ним повидаться... К нему поминутно обращались, что-то спрашивали. Он давал каждому неспешные, но, как я понял по тону, совершенно точ­ные и безапелляционные ответы <...> "Вы видите, — обра­тился ко мне Флоренский], — какой здесь сумасшедший дом". В это время курьер принес из типографии кипу книг довольно толстых, перевязанных бечевкой. "Это «У водоразделов мыс­ли?» — спросил я. Под этим названием должна была выйти в издательстве Поморье серия книг Флоренского <...> "Какой тут «Водораздел мысли»!" — и что-то, как всегда, спокойное, но на этот раз безнадежное почудилось в его взгляде. "Вы по­нимаете", — сказал он? — "Вам разрешат высказать вашу ос­новную мысль, но аргументировать не дадут — и в таком виде все теряет всякий смысл"».

В Москве он работал, останавливаясь или у матери, или у друзей, или на квартире в Лефортове. Часто его видели на­правляющимся к вокзалу и, находя вагон, в котором он ехал, пристраивались рядом, «чтобы в течение полутора часов бесе­довать "с ним", — вспоминала М.В. Фаворская. — Иногда встречался с Владимиром Андреевичем в поезде, и если у Вла­димира Андреевича были книги, то, какие бы ни были эти книги, Павел Александрович просматривал...» или занимался прав­кой корректуры.

В 1928 году Флоренский был выслан в Нижний Новго­род, где предполагал, но не получил разрешения работать в Нижегородской радиолаборатории, созданной в 1918 году М.А. Бонч-Бруевичем. Непрестанно посылает он домой пись­ма, волнуясь за жизнь семьи, расспрашивает о занятиях детей. «...Дом сейчас одно из необходимых условий достойного су­ществования, — говорит он в одном из писем к жене, — не как имущество, а как психологическая почва для работы научной и для воспитания детей... Однако для меня, помимо всего проче­го, моего дела, — дела моей жизни и т. д. — наличие дома дава­ло какую-то гарантию спокойствия: хоть кров есть у моих де­тей. Ты не понимаешь, что значит иметь на плечах и в голове мировые задачи и в то же время не иметь самых ничтожных условий для работы над ними, элементарного спокойствия о существовании своей семьи...» [17]. В том же году Флоренский был возвращен из Нижнего Новгорода. Е.К. Апушкина вспо­минала: «Никогда не забуду я такой сцены. П[авел] Алек­сандрович] вернулся из Горького в Москву, и мы с Олей по­шли к Ефимовым за его чемоданом. За столом в синих рубашках-косоворотках пили чай В[ладимир] А[ндреевич] Фавор­ский] и И[ван] С[еменович] Е[фимов]. Когда я сказала им, что приехал П[авел] Александрович], они разом вскочили, оба высоко [18] взволнованные. Они не знали, что с нами делать от радости».

Начало 1930-х годов связано с напряженной деятельно­стью. К работе в ВЭИ Флоренский привлек хорошо извест­ных ему по Загорску лиц, в том числе преподавателя физики Г.Я. Арьякаса, В.М. Гиацинтова, В.Б. Рекста, С.П. Ра­евского.

Частые командировки, подготовка статей в журналы «Вестник электротехники», «Социалистическая реконструкция и наука», «Пластические массы», «Журнал технической фи­зики» и другие отрывали его от дома по неделям. В свои суб­ботние приезды Павел Александрович любил играть со стар­шей дочерью на фортепиано в четыре руки, ходил с детьми по окрестностям. Прогулки эти были глубоко познавательные. Песчаные отложения по берегу речки Кончуры — там, где кон­чается Вифанская улица и где когда-то по крутому склону воз­вышались сосны, сулили им находки: встречались узкие камни-белемниты. Не от этих ли прогулок возник интерес у сыно­вей Флоренского к геологии? В письме к Кириллу П.А. Фло­ренский скажет: «Хоть и много видел я разных мест, но наи­более родными и дорогими представляются окрестности ста­рого Посада, теперь уже изменившиеся почти до неузнаваемо­сти. Когда же я поселился в Посаде, они были совсем глухими, безмолвными и торжественными, отчасти жуткими. Можно было ходить, целыми днями не встречая ни одной души, и ка­залось, всякий звук, всякое слово нарушает священную тиши­ну лесов». По дороге к Параклиту собирали грибы и цветы. Собирание цветов сопровождалось рассказами из жизни рас­тений. «Кладовая памяти» ученого хранила множество фак­тов, наблюдений, передаваемых детям в незабываемых совме­стных прогулках. Однако он реже и реже имел возможность быть среди семьи. В феврале 1933 года П.А. Флоренский вышел из дома в последний раз.

Свердловск, Чита, станция Ксениевская, город Свобод­ный, станция Сковородино Уссурийской железной дороги, Кемь, Соловецкие острова — таковы штампы отправлений писем, получаемых семьей. В них — описание работы по изу­чению вечной мерзлоты, по производству агар-агара и добычи йода из водорослей; описание местности — растений, ландшаф­та, явлений природы; беседы-размышления о происходящем с самыми близкими. « Во мне давно живет твердое убеждение, — говорит он в одном из писем, — что в мире ничто не пропадает, ни хорошее, ни плохое, и рано или поздно скажется, хотя бы и пребывало некоторое время, иногда долгое время, в скрытом виде. Для личной жизни это убеждение м. б. и недостаточно утешительно. Но если на себя смотреть со стороны, как на эле­мент мировой жизни, то при убеждении, что ничто не пропада­ет, можно работать спокойно, хотя бы непосредственного и явного внешнего эффекта в данный момент не получалось. Вот почему, несмотря на нашу разобщенность, я все же опираюсь на убеждения и чувство небезрезультативности для вас своей работы...» Тяжелым ударом было для него известие о конфис­кации библиотеки, имевшей охранную грамоту.

«Вся моя жизнь, — пишет он начальнику строительства БАМЛАГ ОГПУ в конце февраля 1934 года, — была посвя­щена научной и философской работе, причем я никогда не знал ни отдыха, ни развлечений, ни удовольствий. На это служение человечеству шли не только все время и все силы, но и большая часть моего небольшого заработка — покупка книг, фотогра­фирование, переписка и т. д. В результате, достигнув возраста 52 лет, я собрал материалы, которые подлежат обработке и должны были дать ценные результаты, т. к. моя библиотека была не просто собранием книг, а подбором к предстоящим темам, уже обдуманным. Можно сказать, что сочинения были уже наполовину готовы, но сохранились в виде книжных сво­док, ключ к которым известен мне одному. Кроме того, мною были подобраны рисунки, фотографии и большое количество выписок из книг.

Но труд всей жизни в настоящее время пропал, так как все мои книги, материалы, черновые и более или менее обрабо­танные рукописи взяты по распоряжению ОГПУ. При этом взяты книги не только мои личные, но и книги моих сыновей, занимающихся в научных институтах, и даже детские книги, не исключая учебных пособий.

При осуждении моем, бывшем 26 июня 1933 г. П.П. ОГПУ [19] Московской области конфискации имущества не было, и поэтому изъятие моих книг и результатов моих научных и философских работ, последовавшее около месяца тому назад, было для меня тяжелым ударом, лишающим меня каких бы то ни было надежд на будущее и приводящим к полному безраз­личию в работе. С таким духовным состоянием я не смогу быть не только энтузиастом, но и просто энергичным работником, потому что уничтожение результатов моей жизни для меня го­раздо хуже физической смерти. Сюда присоединяется еще уг­нетающее сознание о страданиях моей семьи.

Мера наказания, примененная ко мне, карает мою семью, в отношении меня никак не может считаться ведущей к ис­пользованию меня как работника строительства и уничтожает тот вклад, который я мог бы сделать в культуру. Прошу Ваше­го ходатайства о возвращении мне или А.М. Флоренской (Загорск, Моск. обл., Пионерская, 19) книг, рукописных ма­териалов и прочих взятых в квартире в Загорске и во времен­ной квартире при ВЭИ) <...> П.А. Флоренский» [20].

В ноябре 1937 года Флоренский был лишен права пере­писки [21].

Жизнь дома продолжалась жизнью семьи Павла Алек­сандровича, хранительницей и центром которого стала Анна Михайловна (1889—1973). Душевный склад ее личности не­изменно привлекал к дому друзей, почитавших имя П.А. Фло­ренского. Здесь продолжают бывать Фаворские, Ефимовы, Юдина, которая в одном из писем к Анне Михайловне выска­зывает неизменное желание «быть побольше в лучах Вашей чудесной души и света Вашего дома, где все дышит присут­ствием драгоценнейшего гения Павла Александровича».

Сюда стремятся близкие Флоренскому Е.К.. Устиев (вос­питанник его брата Александра Александровича, доктор геолого-минералогических наук), ученики Флоренского, препо­даватели русской словесности С.А. Голованенко, С. А. Вол­ков, преподаватель русской словесности и почитательница Флоренского, в прошлом корреспондент М.Н. Ермоловой — Е.М. Григорова, местная художница Т.Н. Грушевская, семья Чумаковых, дочери В.А. Комаровского и Ф.К. Андреева. В доме постоянно собираются друзья детей Флоренского. Здесь в 1940 году живет Никита Фаворский, работая над путеводи­телем «Архитектурные памятники Лавры». Вместе с ним по­стоянно бывают В. Рекст, М. Грушевский, А. Ефимов, Н. Маясова, художники Л. Кардашова-Дервиз и Н. Силинов. Отсюда уходят на фронт Великой Отечественной войны сы­новья Флоренского — Кирилл и Михаил. Впоследствии име­нем одного из его сыновей — Кирилла Павловича Флоренско­го (1915—1982), геохимика и планетолога, — в 1985 году на­зван лунный кратер [22]. Соединяя деятелей культуры и науки разных поколений, дом Флоренского приобрел подлинно ме­мориальное значение среди достопримечательных памятников Загорска.


Источник: Диакон Сергий Трубачев. Избранное. Статьи и исследования. - М., Прогресс-Плеяда, 2005.


ПРИМЕЧАНИЯ

[1] О докторе П.И. Якубе см.: ЦГИА. Ф. 682. Д. 582, 1527. Вполне вероятно, что именно он изображен И.Е. Репиным на портрете, помещенном в КН. Музей 7 (М„ 1987. С. 56).

[2] Выражаем признательность протодиакону Сергию Голубцову, лю­безно предоставившему составленную им схему расположения домов в Сергиевом Посаде, в которых в начале XX века жили деятели искусства, просвещения и науки.

[3] Петровский Д. Воспоминания о Велимире Хлебникове. - М., 1926. С. 8, 11-12.

[4] Museum. 1988. № 157. С. 78-79.

[5] Трубачёва М.С. Из истории охраны памятников в первые годы со­ветской власти. Комиссия по охране памятников старины и искусства Троице - Сергиевой Лавры 1918-1925 годов // Музей 5. - М„ 1984. С. 152-164. См. также: Вздорное Г.И. Забытое имя // Памятники Отечества. 1987. Вып. (16). - М., 1987. С. 83—89. Добавим, что в этот же период, в 1919 году, П.А . Флоренский преподавал в Сергиевском институте народного образования.

[6] Флоренский П.А. Троице-Сергиева Лавра и Россия // Троице- Сергиева Лавра. - Сергиев Посад, 1919. С. 4.

[7] Греков А. Фаворские в Загорске // Декоративное искусство. 1986. № 8. С. 17-19.

[8] Флоренский П.А. Мнимости в геометрии. - М., 1922. С. 58.

[9] В 1997 году в этой квартире был открыт Мемориальный музей свя­щенника Павла Флоренского (Примеч. сост.).

[10] О Р.А. Флоренской см.: Автопортрет в русском и советском ис­кусстве. Каталог выставки. - М., ГТГ, 1977. С. 36, 75; Лапшин В.П. Из исто­рии художественной жизни Москвы 1920-х годов. «Маковец» // Советское искусствознание 79. Вып. 2. - М., 1980. С. 376; Трубачёва М. Из наследия Фло­ренской // Московский художник. 1981. 23 октября.

[11] Флоренский П.А., свящ. Сочинения: В 4 т. - М., 1996. Т. 2. С. 628.

[12] Флоренский П.А. О кукольном театре Ефимовых / Ефимов И. Об искусстве и художниках. - М., 1977. С. 170.

[13] См. в кн.: Симонович-Ефимова Н.Я. Записки художника. - М., 1982. С. 137, ил. 60. В этой же книге см. воспроизведение одного из вариантов порт­рета П.А. Флоренского работы Н.Я. Симонович-Ефимовой (с. 75, ил. 32).

[14] Существует и другой скульптурный портрет В.Ф. Эрна (см.: Го­лубкина А. С. Письма. Несколько слов о ремесле скульптора. Воспоминания современников. - М., 1983. С. 290-292).

[15] Ефимов И.С. Об искусстве и художниках. - М., 1977. С. 198.

[16] См.: В.И. Вернадский и семья Флоренских (материалы из архивов) // Вопросы истории естествознания и техники. 1988. № 1. С. 80—98.

[17] Опубликовано: <Флоренский в Нижнем> // Нижегородский ку­пец. Нижний Новгород. 1998. №1. С. 74. (Примеч. сост.).

[18] Так в тексте воспоминаний. (Примеч. сост.).

[19] П.П. ОГПУ (полномочное представительство объединенного го­сударственного политического управления) (Примеч. сост.).

[20] Опубликовано: Флоренский П.А., свящ. Сочинения: В 4 т. - М., 1998. Т. 4. С. 81-82.

[21] Известно, что год лишения переписки является годом смерти П.А. Флоренского; реабилитирован в 1958, в 1959, а также в 1989 годах.

[22] Название присвоено XIX Генеральной ассамблеей Международно­го астрономического союза (1985, Дели). См.: Рекст В. От Тунгуски до Вене­ры // Газета «Вперед» (Загорск). 1986. 1 июля.


STSL.Ru

STSL.Ru


5 Октября 2018

< Назад | Возврат к списку | Вперёд >

Интересные факты

По указу для Приказа
По указу для Приказа
6 февраля 1701 года, исполняя указ Петра I о сборе с церквей и монастырей
103 года Доходному дому
103 года Доходному дому
103 года назад Троице-Сергиева Лавра завершила строительные и отделочные работы в четырехэтажном каменном здании на углу Красногорской площади и Александровской...
Возвращение Лавре монастырских зданий
Возвращение Лавре монастырских зданий
2 сентября 1956 года Постановлением Совета Министров РСФСР №577 Свято-Троицкой Сергиевой Лавре возвращено 28 зданий ( с учетом переданных в 1946 -1948 годах)...
Освящение надвратной Церкви после пожара
Освящение надвратной Церкви после пожара
14 июня (н.ст.) 1763 года в присутствии Екатерины II...
Визит Петра I
Визит Петра I
10 июня (н.ст.) 1688 года шестнадцатилетний Петр I посетил Троице-Сергиев монастырь. Юного царя сопровождала свита из тридцати думных людей...