Под покровом Преподобного. Мансуровы

Т.В. Смирнова

«Первая зима (1917-1918 года) у себя дома. С. Мансурову 27 лет. Последние месяцы старой Лавры. Вечерни, а иногда и утрени в Троицком соборе. Старые лаврские напевы, их глубина. Красота собора. В заснеженных лесах – скиты. Торжественная тишина. Лесные поляны. Улицы Посада, белизна снегов, молчание... Большой колокол Лавры и звон в скитах... Дом отца П. Флоренского в скромном переулке в ряду других посадских домов. Образ Флоренского, проходящего среди сугробов. Первые встречи. Подобием монастырской гостиницы, как осуществляемый идеал, была квартира на Валовой улице», – так описывала Мария Федоровна Мансурова свои впечатления от Сергиева Посада, куда они с мужем приехали летом 1917 года и поселились в доме Олсуфьева на Валовой улице. Олсуфьевы отдали им весь первый этаж. Семьи были хорошо знакомы. Во время Первой мировой войны Сергей Павлович Мансуров, освобожденный от военной службы по состоянию здоровья, работал в санитарном отряде Земского союза на Кавказском фронте – заведовал хозяйственной частью, снабжавшей лазареты передовых позиций. А возглавлял Кавказское отделение Союза Ю.А. Олсуфьев. К тому же С.В. Олсуфьева и М.Ф. Мансурова были двоюродными сестрами (обе они – внучки князя Николая Петровича Трубецкого).

Мансуров_Сергей_Павлович-1.jpg

С.П. Мансуров. 1920 г.

Сергей Павлович Мансуров [1], происходивший из старинного дворянского рода, был сыном дипломата, секретаря Русского посольства в Константинополе, и провел там двенадцать юношеских лет. Может быть, земля древней Византии повлияла на его увлечения в дальнейшей жизни. Он рано начал интересоваться вопросами христианства, житиями святых. Имело, видимо, значение и то, что двенадцать лет он жил исключительно среди взрослых. Этот ребенок, такой мыслящий, такой свободный, был каким-то чудом для родителей.

В Москве, куда семья вернулась в 1903 году, он экстерном сдал курс классической гимназии, и тут у него появился друг – Дмитрий Федорович Самарин, из известной семьи славянофилов. Вместе они поступили на философское отделение историко-философского факультета Московского университета. После окончания университета Мансуров года полтора жил очень уединенно. Это было время сосредоточенности и самоопределения. Он уклонялся от развлечений и все больше входил в стихию христианского подвига.

Два события оставили в то время глубокое впечатление в душе Мансурова: поездка в Зосимову пустынь (мужской монастырь в 20 верстах от Троице-Сергиевой Лавры), где он исповедовался у старца Алексия, и чтение книги П. Флоренского «Столп и утверждение Истины». Появлялись мысли об отречении от мира.

Но он был влюблен в сестру своего друга – Марию Федоровну Самарину. Стремился приобщить ее к своему образу мыслей. И в 1914 году они обвенчались.

Мария Федоровна разделяла взгляды мужа. Их духовником с 1916 года стал оптинский старец Анатолий. И с тех пор до смерти старца в 1923 году Мансуровы ездили в Оптину, несмотря на все тяготы поездки. «Поезда ходили плохо, – вспоминала Мансурова, – трудно было пробиться у входа в вагон с не хотевшими нас пускать пассажирами, иногда подолгу сидели на какой-нибудь маленькой станции, от усталости ложились на пол и засыпали с плетушкой под головой. Плетушка и узелок – смена белья, жестяной чайник, кружка, кусок хлеба, может быть, огурец и вареный картофель...»

В Сергиевом Посаде Мансуров вернулся к прерванной из-за войны работе по истории Церкви. А осенью 1918 года его пригласили в Комиссию по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой Лавры. Он вел делопроизводство, кроме того, ему был поручен разбор библиотеки Лавры.

Т.В. Розанова, принятая в Комиссию машинисткой, так описывала первую встречу с Мансуровым в доме на Валовой улице [2]: «На мой стук мне открыла высокая, очень красивая белокурая стройная женщина и весьма приветливо позвала меня зайти внутрь. Это была жена Сергея Павловича Мансурова...

optina_pustyn.jpg

Оптина пустынь. Почтовая открытка нач. XX в.

Желая меня ободрить и как-то успокоить, она ласково предложила мне тарелку грибного супа. Я была этим очень тронута. Оглянулась на комнату... Это была довольно большая комната с двумя окнами, заставленная высокими полками с маленькими книжечками в бумажных переплетах. Это были разные издания о старцах на Руси. Эти книги были большая редкость, они собирались, видимо, с большой любовью в течение долгих лет... Я увидела красивого молодого, высокого человека с удивительно лучистыми, добрыми карими глазами и мягкой улыбкой...

Началось учение. Он терпеливо объяснял мне, как вести журналы входящих и исходящих бумаг. Я была не из понятливых учениц, и мое сердце было тронуто его добротой и снисходительностью чрезвычайно... Он всегда старался всем помочь, как-то всех обласкать».

С.П. Мансуров появлялся в канцелярии, по словам Т.В. Розановой, «большей частью с котомкой за плечами. Это он приходил от поздней обедни из Троицкого собора, где покоятся мощи Преподобного Сергия. Я знаю, что после занятий Сергей Павлович отправится стоять в очереди за хлебом или за картофелем, для чего у него и покоится за спиной походная сумка».

Жили Мансуровы трудно. Мария Федоровна вспоминала:

«Постепенно я многому научилась в хозяйстве. Топила печи, пекла черный хлеб на закваске, просеивала овсяную крупу для лепешек, варила суп из высевок и рагу из овощей. Ставила горячими углями красивый медный самоварчик... Вместо чая заваривала душистый лист или смородины, или яблони, а вечером на конфорку этого холодного самовара вставляла стеклянный зеленый стаканчик лампады, и это было очень красиво. Стирать и мыть пол я научилась много позднее. Эта зима 1920/21 года была для нас духовно богата».

Многим С.П. Мансуров приносил в те тяжелые времена утешение, участвовал в нуждах и скорбях друзей и родных. Вместе с женой навещал он тяжело заболевшую вдову В.В. Розанова. «Во время пребывания в больнице мама просила позвать его, и он часто приходил к ней, – вспоминала Т.В. Розанова. – Во время дождей там была грязь непролазная; больница находилась на окраине города (бывшая земская – Т.С.), но мама звала его, прося поддержать ее падающий дух; и он шел и утешал ее... Сергей Павлович присутствовал при последних ее минутах. Помню, как снял с руки свое любимое синенькое колечко, на котором были вырезаны слова молитвы преп[одобного] Серафима, надел маме на руку. Помню, как она обрадовалась и вся просияла».

В Москве оказалась совершенно беспомощной бывшая гувернантка Марии Федоровны, француженка. У нее болела нога, передвигаться она могла только на костылях. Родных у нее не было, и она просто замерзала в своей квартире. Мансуровы взяли ее к себе. Сергей Павлович очень ее жалел, читал ей духовные книги, переводя на французский язык.

21887547.jpg

Оптинский старец иеросхимонах Анатолий (Потапов)

Ласково и внимательно относился он и к своей больной матери, всячески заботился о ней. Когда семья Комаровских была выселена из своей усадьбы, Мансуровы отдали им часть своего жилья в доме Олсуфьевых. Варвара Федоровна Комаровская и Мария Федоровна Мансурова были сестрами, и все-таки приютить семью с тремя детьми, причем один ребенок грудной, – это поступок незаурядный.

Здоровье С.П. Мансурова было подорвано: осенью 1918 года он ездил в теплушке за хлебом и вернулся тяжело больной гриппом – «испанкой». Доктор предупредил, что может начаться туберкулез легких. Положение ухудшилось, когда в январе 1920 года Мансурова арестовали. Тогда разыскивали его отца, Павла Борисовича, видного церковного и общественного деятеля. Но тот успел скрыться, а Сергей Павлович отказался выдать место, где находился отец. Десять дней его продержали в очень плохих условиях в местной тюрьме, потом переправили в Москву, на Лубянку, затем – в Бутырскую тюрьму. Там он заболел сыпным тифом, перенес кризис на полу камеры, без медицинской помощи. Потом его положили в больницу, а из больницы снова в общую камеру, где он еще утешал уголовников.

Благодаря хлопотам жены через четыре месяца его отпустили. Но после этого работа на земле, в артели, созданной Ю.А. Олсуфьевым, была для него непосильна. Он все-таки нес караульную службу, когда урожай картошки стал поспевать, и по мере сил вместе с женой участвовал в уборке.

Н.Д. Шик-Шаховская вспоминала: «Как сейчас вижу я их перед собой: оба высокие, спокойные; медлительными, плавными, неторопливыми движениями склонялись и выпрямлялись над распаханными грядами, с какой-то особой, немного неуклюжей грацией выбирая картошку, точно танцуя старинный менуэт. Мы были все оборванные, руки были в земле, но здороваясь и прощаясь, С[ергей] П[авлович] с той же неуклюжей грацией неизменно целовал руку мне и Софье Владимировые, чем иногда приводил меня в большое смущение...

Я была одержима рабочим азартом – мне все хотелось побольше сделать. Мы иногда ворчали на Мансуровых за их медлительность. С[ергей] П[авлович], надеюсь, этого не замечал: невозмутимо серьезно делал он свое дело, мало участвуя в хозяйственных совещаниях и волнениях. И, окончив работу, спокойно шествовал домой с лопатой на плече, в старой выцветшей заграничной шляпе, в накинутом на плечи дорогом, но потертом пальто и в худых сапогах.

Во время жатвы нам помогала прачка Ефимья – высокая, худая женщина, сильная и умная.

– А что, Н[аталья] Д[митриевна], – сказала она мне раз, когда мы с ней шли с поля домой, – я так думаю, что С[ергей] П[авлович] святой будет!

– Почему вы так думаете, Ефимья? – удивилась я.

Но она ничего не сумела мне ответить».

Главная часть жизни для Мансурова была в сфере духа. Не обращая внимания на материальное неустройство, он все больше углублялся в богатство богословия, в поэзию церковных богослужений. Каждый день ходил к ранней обедне. И если почему-либо день не начинался с обедни, он был не таким светлым, как всегда. По праздникам же Мансуровы вечером и утром ходили в Черниговский или в Гефсиманский скит.

mansurov_sp.jpg

Портрет С.П. Мансурова. 1920-е гг. Бумага, уголь

С 30 ноября 1919 года Мансурова, по его просьбе, освободили от заведования канцелярией, и он сосредоточился на работе с библиотекой Лавры. В 1921 году библиотека Лавры стала филиалом Всероссийской государственной библиотеки имени Ленина, и Мансурову было поручено заведование ее Сергиевским филиалом. Тогда же, в начале 1920-х годов, он читал курс лекций по работе с книгой в Институте народного образования, открытом в Сергиеве, а его жена давала уроки рисования в школе, «то и другое за гроши, за кувшин супа и ложку каши». При всем этом последние шесть лет жизни С.П. Мансурова, по словам его жены, были «временем большого духовного возрастания».

Н.Д. Шик-Шаховская вспоминала: «Это было трудное, голодное время. Мы все ходили оборванные и постоянно с поклажей. С[ергей] П[авлович] часто приходил в Троицкий собор с большим саквояжем – с вокзала или с обедом из столовой, завязанным в салфетку.

Медлительно и спокойно он проходил через храм со своей ношей, часто в разорванной обуви, к подножию иконы, перед которой склонялся ниц. Мне чуялась большая свобода духа в этом спокойствии. Мне думалось, что он потому невозмутимо ставил свой обед посреди храма, что все житейские помыслы он оставлял за его порогом.

Меня покоряло благоговейное внимание, с которым он слушал церковную службу. И когда в некоторые моменты Литургии он склонялся до земли и долго оставался в этом положении, как бы совсем уничтожаясь, как бы весь растворяясь в переживании происходящего таинства, я следила за ним с каким-то трепетом, сердцем впервые постигая великую тайну христианской мистики – жертвенную отдачу человеком себя Богу – смерть личности, – и восстание ее уже преображенной, воспринявшей в себе нечто от Божественной сущности».

А в Комиссии по охране памятников Лавры Мансуров разбирал в библиотеке, находившейся на чердаке Трапезной, рукописные книги. В результате появилась его статья «О библиотеке» для сборника «Троице-Сергиева Лавра». В этой работе он сделал обзор книг, проанализировав, какие из них читали в монастыре в то или иное время. Некоторые сведения по этому вопросу он нашел в документах. Кроме того, судил по тому, сколько экземпляров книги было переписано в каждый период: если книгу переписывали часто, значит, у нее было много читателей.

Замечателен литературный стиль автора. Вот начало этой статьи: «Здесь, в мертвых по виду рукописях, запечатлены мысли и чувства, которыми дышала Древняя Русь. Здесь перед внимательным взором, в этих громоздких и вместе с тем прекрасных документах приоткрывается, чему училось, к чему стремилось, чему верило, чего настойчиво искало не одно, не два, а десятки поколений исторических деятелей прошлого... Сейчас нам, привыкшим к морю книг, даже трудно отдать себе отчет, как велико было значение каждой отдельный книги, каждой данной рукописи в спокойной, сосредоточенной атмосфере древнерусской культуры... К своей книге Древняя Русь относилась, как к святыне. Чтение было делом, близким по значению к молитве. Вместе с тем, между жизнью и книгой была глубокая связь. Древнерусский читатель в своих книгах находил высокие идеалы и руководящие указания к их осуществлению».

Мансуров выяснил, что в XIV-XV веках в Троице-Сергиевом монастыре много читали Григория Богослова. «Как мог в далеком глухом лесу только еще возникающей Московии читаться наиболее углубленный мыслитель и самый выдающийся поэт греко-христианской культуры?» – восклицал Мансуров. Григория Богослова читали тогда каждый день в церкви и за трапезой. Мансуров сопоставил этот факт с тем, что именно в XV веке был построен в монастыре каменный Троицкий собор и Андрей Рублев написал «Троицу». И сделал вывод о высочайшем уровне духовной культуры русских людей того времени.

64976-71.jpg

Сергей Павлович Мансуров

Другим читаемым в ту пору автором был Исаак Сирин. Этот «философ не знает равного по тонкости, глубине, но также по трудности усвоения, – заметил Мансуров. – Приходится только изумляться, что он находил себе читателя на далеком Севере».

В библиотеке монастыря в XV веке было собрано все богатство мировой литературы того времени. Тут и Иоанн Лествичник, «чьи писания – это какая-то «математика души», и Авва Дорофей – тонкий лирик, за внешней безыскусственностью которого – большая ученость. Вот цитата из беседы Аввы Дорофея: «От усердия к чтению я не замечал в молодости, что я ел, что пил или как спал. И во время сна книга была на столе моем, и уснув немного, я тотчас вставал, для того чтобы продолжать чтение».

«Эти книги, – писал Мансуров, – указывают путь от пошлого, паразитического состояния души к источникам высокого творчества, к красоте духа и царству любви».

Но уже к концу XV века суживается круг чтения. Рукописи искусно изукрашиваются, но читатели не интересуются ни Григорием Богословом, ни Исааком Сириным. Григория Богослова, которого прежде читали каждый день, читают уже только раз в год, на Пасху. Вниманием пользуется Иоанн Златоуст. Это могучая проповедь. Но против чего она направлена? Против пьянства, азартных игр, разврата, безудержного стремления к наживе. Достаточно сказать, что в конце XV века монахи просто убить хотели настоятеля, когда он пытался наставить их на путь Божий, на пост и молитву. Тут уж было не до Григория Богослова.

Некоторый духовный подъем произошел в начале XVII века. Связан он был, видимо, с освободительным движением в Смутное время. Троице-Сергиев монастырь стал тогда одним из его центров. В то время монахи переписывали десятки рукописей. Настоятель монастыря преподобный Дионисий много сил отдал тому, чтобы книга заняла подобающее ей место в жизни русских людей. Он отправлял книги в Москву, заставлял читать монахов, на что, впрочем, те иногда отвечали бранью.

В середине XVII века, с появлением печатных книг, которых Мансуров не касался в своей работе, значение рукописных книг падает.

В записках Марии Федоровны есть упоминание о том, что в библиотеке Мансуров «работал совместно с большим знатоком своего дела о. Ал[ексием] (Серафимовичем)». Об иеромонахе Алексие стоит сказать немного подробнее. Ю.В. Готье, которому было поручена передача библиотеки Лавры в Румянцевскую библиотеку (будущую Ленинскую), записал в дневнике 2/15 сентября 1919 года:

«Посещение Лаврской библиотеки, помещающейся над трапезной; там же находится и старый архив, в котором великое богатство неиспользованного материала по монастырскому хозяйству и землевладению XVI-XVII веков; весь архив в полном порядке, благодаря труду никому неизвестного монаха-библиотекаря отца Алексея. Вот бы где заняться, если бы только явилась возможность дать волю моим проектам об исследовании XVI века».

В апреле 1926 года – Мансуровых уже не было в Посаде – Сергиевский историко-художественный музей обследовала комиссия Главнауки. В ее состав входил заместитель директора Ленинской библиотеки. Вероятно, это было причиной того, что, помимо музея, были проверены и библиотеки Лавры и Московской духовной академии, являвшиеся ее филиалами. Комиссия записала в протоколе, что бывшая лаврская библиотека находится в верхнем этаже Трапезной церкви. Книги используются для научных работ. Они в идеальном порядке и чистоте. Ни на одной книге ни пылинки, несмотря на то, что под крышей Трапезной постоянно живут галки. Отец Алексий сделал решетки из проволоки, чтобы галки не залетали в библиотеку. Им было также сделано немало разных специальных приспособлений: книжных переплетов, картонных папок и пр. При проверке оказалось, что он еще год назад был уволен с работы бывшим директором Ленинской библиотеки, но, несмотря на увольнение, продолжал трудиться «с той же добросовестностью, преданностью и тонким пониманием дела». Комиссия записала, что ошибка, допущенная в отношении Серафимовича, должна быть исправлена.

Отец Алексий умер 27 марта 1928 года, как раз когда начался разгром музея.

Вначале 1920-х годов, Мансуров читал курс лекций по работе с книгой в Институте народного образования, открытом в Сергиеве. Его жена давала уроки рисования в школе, «то и другое за гроши, за кувшин супа и ложку каши». При этом последние шесть лет жизни С.П. Мансурова, по словам его жены, были «временем большого духовного возрастания».

Зимой 1922 года Мансуров сильно простудился, у него открылся туберкулезный процесс в легких. А в 1924 году он был снова арестован. Хотя арест был непродолжительным, стало ясно, что надо уезжать из Сергиева – жизнь становилась слишком опасной. Как раз в апреле 1925 года арестовали двоюродного брата Мансурова, В.А. Комаровского. И весной 1925 года Мансуровы уехали. Сначала переезжали с места на место, а 18 ноября 1926 года Мансуров принял сан священника и получил место в Дубровском женском монастыре, в двенадцати километрах от города Вереи Московской области. В 1928-м монастырь закрыли, Мансуровы переехали в Верею. Обострился туберкулез. 2 марта 1929 года отца Сергия не стало [3].

d7a3bc126.jpeg

Дом, в котором жили Мансуровы. Г. Сергиев Посад, ул. Валовая

Мария Федоровна писала о последних его часах: «Он был благообразен и светел, рад, что дождался. Приобщился, запил; дали в руки крест деревянный, и он слабеющим языком произнес: "Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром... " – все до конца. Опять, как после соборования, в этих заключительных словах послышалась мне во всей интонации его нежная любовь к Св[ятой] Церкви».

Книга, над которой он работал до конца своих дней, – «Очерки по истории Церкви» – была издана в 1994 году. «Деятельную любовь необходимо проявлять около себя в повседневной жизни, с людьми, с которыми соприкасаешься, а не ждать какого-либо особого отдаленного случая проявить эту любовь, – говорил Мансуров. – Надо представлять себе душу человека в виде круга, в котором может быть 0,9 светлых точек и лишь 0,1 темных, и в поле зрения попала именно эта – 0,1. А по ней мы судим и о всем круге, забыв, что в нем, может быть, живет исключительно светлая душа».

Именно так жил, так относился к людям Сергей Павлович Мансуров. Об отношении Марии Федоровны к мужу лучше всего говорит сделанная ею запись о том, что она чувствовала после того, как ей удалось выхлопотать Сергею Павловичу освобождение после ареста 1920 года: «После разлуки моей с С[ергеем] П[авловичем] он был мне возвращен, как еще более драгоценный дар. Я поняла и ощутила, что присутствие его дома и со мной очень хрупко, ненадежно, только как чудо, на время вымоленное, поняла, что его надо беречь, охранять и защищать, а не только опираться на него, поняла, что его можно опять потерять».

Ей суждено было прожить долгую жизнь без него. Первое время она жила в Верее, в доме, где все оставалось так, как было при жизни Сергея Павловича, потом пришлось жить, снимая там же, в Верее, другие комнаты, тесные и убогие. Ездила в Москву в поисках работы – чертежи, технические рисунки для издательств. В один из приездов ее арестовали. На допросе она сказала: «...мои политические взгляды вытекают из моих религиозных убеждений, противоположных установкам советской власти и коммунистической партии... идеалом считала бы христианский строй, основанный на христианских началах». Ее сослали в Среднюю Азию. Три года (1933-1936) она провела в маленьком городке Бек-Буди, окруженном пустыней.

Вернувшись после окончания ссылки, она снова поселилась в Верее – все эти три года Ю.А. Олсуфьев вносил плату за ее комнату. Во время войны немцы оккупировали Верею. Мария Федоровна хорошо говорила по-немецки. Немцы предлагали ей уйти с ними на Запад, но она отказалась. Жила она тогда на даче, которую взялась сторожить. Немцы, отступая, хотели сжечь город. Дача, где жила Мансурова, уцелела, но все ее вещи были выброшены из дома, разбросаны по снегу. У ее племянницы, А.В. Комаровской, хранятся фотографии, порванные, испорченные снегом. Мансурова собирала их по сугробам.

Во время войны ей пришлось испытывать и мучительный голод, и холод. Совсем не по силам было ей таскать дрова из лесу. Но она была вынуждена делать это. Здоровье было подорвано, начался активный туберкулезный процесс позвоночника. Зарабатывала немного черчением и рисованием, но долго заниматься не могла из-за плохого здоровья.

С 1950 года переехала ближе к Москве, но вскоре власти потребовали, чтобы она выехала из Московской области. Она уехала в Боровск Калужской области. Там и прошли ее последние годы. Все хуже видели глаза, так что днем приходилось задергивать окна в избе, где она жила, темно-синими занавесками. Вокруг нее ютились бездомные собаки и кошки – всех она жалела. К ней тянулись и люди, находя утешение и поддержку.

1506345002.jpg

Священник Сергий и Мария Мансуровы

Мария Федоровна задумала написать биографию мужа, много над ней работала. Но из-за крайней требовательности к себе не закончила этот труд. Много молилась, каждый день читала Евангелие и, когда уже не могла ходить в церковь сама, очень радовалась приходу кого-нибудь к ней прямо из храма, от службы.

Ей часто хотелось в конце жизни уединения, а нельзя было обойтись без посторонней помощи. Соседи приносили воду и дрова. Но было зимой так холодно в доме, что вода замерзала. Знакомые привозили из Москвы еду. Осенью 1976 года ее хорошая знакомая уговорила Марию Федоровну перезимовать у нее в Москве. В Москве она и умерла, тихо, во сне. Похоронили ее в Верее, рядом с мужем – у них одна большая могила и два креста.


Источник: Смирнова Т.В. «...Под покров Преподобного». Очерки о некоторых известных семьях, живших в Сергиевом Посаде в 1920-е годы / Т.В. Смирнова. – СТСЛ, 2007. С. 23-35.


Примечания

[1] Сергей Павлович Мансу́ров (14 (26) июня 1890, Константинополь 2 марта 1929, Верея) священник Русской Православной Церкви, известный церковный историк. Внук Бориса Павловича Мансурова, государственного деятеля, активного участника создания «Русской Палестины», сенатора, члена Государственного совета Российской Империи, управляющего делами Палестинского комитета, Палестинской комиссии, члена-учредителя Императорского Православного Палестинского Общества, действительного тайного советника.

[2] Мансуровы жили в доме графов Олсуфьевых на Валовой улице (в наст. время – д. № 8), в Сергиевом Посаде.

[3] Во время болезни о. Сергия соборовали сщмч. Сергий Мечев, отец Александр Гомановский (род. в 1886; в монашестве Даниил; умер в лагере, год смерти неизвестен), отец Борис Холчев, сщмч. Петр Пушкинский (настоятель храма св. пророка Илии в Верее; расстрелян на Бутовском полигоне в 1937 г.) и, предположительно, отец Сергий Никитин, в будущем епископ Стефан (1895-1963). Скончался отец Сергий Мансуров в день празднования иконы Божией Матери "Державная". Погребен на городском кладбище в Верее.


Смотрите также:

Мансуров С., свящ. Очерки из истории Церкви – М.: Изд-во Спасо-Преображенского Валаамского ставропиг. мон-ря, 1994; репр. изд. – СПб., 1892.


15 Сентября 2018

< Назад | Возврат к списку | Вперёд >

Интересные факты

Начало строительства Каличьей башни Лавры
Начало строительства Каличьей башни Лавры

4 июня (22 мая) 1759 года в Троице-Сергиевой Лавре началось строительство Каличьей башни (1759–1778). Строилась она по проекту московского архитектора И. Жукова на деньги, сэкономленные при возведении колокольни (РГАДА. Фонд Лавры. Балдин В.И. - М., 1984. С. 210) (Летопись Лавры).

Первая Пасха
Первая Пасха
21 апреля 1946 г., в праздник Светлого Христова Воскресения, в Троице-Сергиевой Лавре состоялось первое после 26-летнего перерыва праздничное богослужение. С этого дня в Троицкой обители был возобновлен богослужебный круг церковного года... 
Первый благовест Троицкой обители
Первый благовест Троицкой обители
20 апреля 1946 года в Великую Субботу Страстной седмицы из Троицкого собора в Успенский собор Лавры в закрытой серебряной раке перенесены мощи Преподобного Сергия. В 23.00 часов вечера того же дня впервые за четверть века с лаврской колокольни раздался благовест...
Визит великой княгини Александры Петровны Романовой
Визит великой княгини Александры Петровны Романовой
20 апреля 1860 г., по свидетельству исторических хроник, в Троице-Сергиеву Лавру, по дороге в Ростов, прибыла великая княгиня Александра Петровна Романова, известная своей обширной благотворительной деятельностью...
Первое богослужение в возрожденной Лавре
Первое богослужение в возрожденной Лавре
19 апреля 1946 г. в возвращенном братии Троице-Сергиевой Лавры Успенском соборе прошло первое богослужение – утреня Великой Субботы с обнесением Плащаницы вокруг собора...