Плененный колокол

Вл. Маевский

Не будучи в силах дождаться конца афонского всенощного бдения, длившегося уже несколько часов, я вышел на широкую террасу, чтобы немного освежиться.

Да, только там, на Святой Горе Афонской, можно вполне познать всю утомительность и, вместе с тем, и всю прелесть подобных богослужений: утомляя тело, оно так же медленно, но верно укрепляют дух и наполняют все существо чувством и настроениями, дотоле совершенно неведомыми в обстановке суетного мира.

43707.jpg

Русский колокол весом 1,5 т.
в греческой обители Дохиар.
Перенесен из Русского на Афоне
Свято-Пантелеимонового монастыря

И вот, с горечью убедившись в своей на этот раз телесной немощи еще задолго до начала «Великого славословия» [1], я все же не устоял на месте и покинул полутемный храм, оставляя позади себя и мерцание его свечей, и строгие лики святых на закоптелых иконах, и неподвижные черные фигуры иноков, казавшихся тоже существами «нездешними», как и святые на иконах.

На террасе было тихо, лунно и пахло какими-то южными цветами, властно наполнявшими своим дыханием ночную полутьму.

Внизу, под этой старенькой и обширной террасой, меланхолично темнели стройные кипарисы и чуть слышно шелестели своими могучими ветвями каштаны, только что сбросившие с себя весенний убор. А за ними – все серебряное, искрящееся, кое-где чуть тронутое огоньками и полное невыразимого величия – расстилалось море, окаймленное с двух сторон высокими и темными громадами берегов.

Но не были безжизненны эти берега и, находясь от них на расстоянии нескольких километров, я все же улавливал среди их угрюмой тьмы признаки человеческой жизни, но жизни особой и дивной... Этими признаками были мерцающие огни (отдельных пустыннических келлий, ютившихся то там, то здесь и огни каливок [2], разбросанных среди гор и лесных кущ, слегка подернутых голубыми туманами. И эти отшельнические огни то зажигались, то гасли – и никто не мог бы никогда установить их число, настолько оно было изменчиво и неуловимо.

А совсем далеко-далеко впереди ярко и неугасимо горел своими светочами огромный русский скит св. Андрея, величественно охраняя покой разбросавшейся под ним «лавры келлий» – Кареи [3].

Упоенный окружавшей меня красотой и величием, я переживал незабываемый минуты, почти реально ощущая, как благодатная тишина, царившая вокруг, через все поры моего тела вливалась в душу и наполняла ее восторгом и неземною радостью.

И вдруг эта тишина нарушилась...

Где-то внизу, за неподвижными силуэтами кипарисов и каштанов, внезапно раздался удар колокола. Удар настолько гулкий и мощный, что порожденный им звук как бы сразу наполнил собою всю окрестность и заставил на время забыть о ее безмятежном покое и божественной красоте...

Колокол, породивший этот звук, был, несомненно, настоящим богатырем среди ему подобных, подлинным великаном, столь близким русскому сердцу по воспоминаниям безвозвратно ушедших лет.

Ухнув впервые, он вслед за первым ударом послал в пространство второй, за вторым – третий. А затем все последующие удары стали сливаться в одну сочную мелодию чудесной колокольной музыки. Рождаясь где-то очень далеко внизу, эта музыка тотчас же нарастая невидимыми волнами, возносилась вверх, разливалась по всей Святой горе и затем постепенно и тихо таяла в просторах Эгейского моря.

Очарование, меня окружавшее, увеличилось вдвое.

Теперь я слышал не только едва уловимое монашеское пение, доносившееся из полутемного храма. Теперь с ним чудесно соединялась и эта новая, могуче-прекрасная мелодия, порожденная металлом невидимого колокола-гиганта, так властно напомнившего мне о иных, ему подобных, колоколах, оставшихся где-то далеко-далеко, на столь милой, великой и столь многострадальной родине.

– «Это... русский колокол!» – подумал я неожиданно. «Только там, у нас в России, умели «лить» таких подлинных глашатаев величия Божьего!.. И как отливали их в старой России: целыми годами собирались; «Ныне Силы Небесные» [4] пели в то время, как плавился металл; серебряные рубли дождем летели в огненную массу... Не может быть, чтобы и этот великан был отлит где-либо в иных местах, кроме российских просторов»...

Такие мысли быстро пронеслись в моей голове. А чудесный колокол все гудел и гудел за синею далью, наполняя мою душу духовною радостью.

– Вот, как его услышу, так и защемит сердце, так и защемит! И не перестанет болеть, пока не затихнет колокол... Да и не у одного меня болит сердце: век наши иноки одинаково страдают и плачут только раздается его звон: ведь это наш пленник взывает из темницы, наш русский звон призывает на помощь!

38277.jpg

Святая Гора Афон. Монастырь Дохиар

Слова, прозвучавшие где-то совсем близко от меня, были резкими и твердыми, и я невольно вздрогнул от неожиданности, услышав их. До этого момента я был уверен, что нахожусь один на террасе, и теперь несколько был озадачен появлением там же какого-то неизвестного.

Я осмотрелся и тотчас же увидел высокую и темную фигуру инока, по-видимому, вышедшего из храма вслед за мною. Монах стоял, прислонившись к перилам, и смотрел в лунную даль, в ту сторону, где рождались чудесные колокольные звуки.

– Да... звонит, звонит наш колокол, наш горемычный пленник! – опять заговорил высокий инок.

– Взывает... а мы бессильны, немощны, чтобы выручить его из неволи... наказаны Господом за наши грехи!.. Только и осталось нам, что слушать его печальный зов из-за чужих стен, а после скорбеть и плакать о потере...

– Простите, батюшка, – решил я, наконец, задать вопрос скорбевшему иноку, – я не понимаю, о каком пленнике вы говорите и что эго за колокол?

– Ах, господин, простите меня грешного!.. В темноте-то я не разглядел, что вы из наших гостей будете... Значит, недавно на Святой горе пребываете... А из каких мест России будете?

Я поспешил удовлетворить любознательность моего собеседника, который так и встрепенулся при моих словах.

– Так мы же земляки!... Вот радость-то: ведь я и сам из тех краев... Земляки мы с вами!.. Только уже давно покинул я страну нашу, ой, как давно! Ушел в иночество еще задолго до Японской войны, и с тех пор уже так и не отлучался от нашего святого места.

Обменявшись со старым монахом еще несколькими фразами о предметах внешних, я все же поспешил возвратиться к главной теме нашего разговора, завязавшей и наше неожиданное знакомство.

– Да, касательно колокола, мы и забыли! – спохватился старый инок. – Как же, как же... таких дел нельзя забывать, дорогой земляк, нельзя!

И он обстоятельно начал рассказывать всю так его волновавшую историю, в то время, как причина его волнения по-прежнему гудела над ночным афонским простором.

– Еще много лет тому назад было положено начало этой обиде, земляк... случаются несогласия и распри, конечно, и в нашей монашеской среде. Враг-то человеческий еще ехиднее среди нас расставляет свои сети... Вот и уловил он нас однажды, – нас, то есть насельников этой русской келлии и монахов-греков того монастыря, на земле которого наша келлия воздвигнута... Разговор за разговором, хозяйственный спор за спором – и чем дальше, тем больше и серьезнее... Пошли неприятности, жалобы друг на друга, резкие и ненужные слова при встречах и очутились мы с греками на положеньи чуть не настоящей войны... Тяжело это было братии монашеской, но оставить дело так, как грекам хотелось, все же нельзя было: пришлось бы поступиться достоянием и правами обители, а это грозило уничтожением ее. И вот... проходили годы в неурядицах и спорах с греками. И преставился Господу Богу наш старец, неуклонно боровшийся за права обители в течение долгих лет... И как раз случилось так, что в это же время пришел к нам из России громадный и чудесный колокол, пожертвование благодетелей, постаравшихся для нашей келлии. Приплыл колокол на пароходе из Одессы... и вдруг очутились около него наши спорщики...

– Не получите колокола! – заявили они. – Колокол этот пойдет прямо в наш монастырь за ваши долги!..

И забрали они колокол в плен, а мы с плачем и рыданием так и вернулись в свою обитель без благодетельного дара из России.

10396590.jpg

Русский на Афоне
Свято-Пантелеимонов монастырь

У моего бедного собеседника теперь уже чуть ли не после каждого слова прерывался голос при рассказе: настолько глубоко переживал он снова их общее монашеское горе.

Вам, мирским людям, быть может даже и диковинно слышать о том, что мы, иноки, так горюем из-за такого случая, как этот колокольный звон. Но ведь и наша-то жизнь особенная... И чуем мы, что здесь свалилась на нас незаслуженная и тяжкая неправда – и вот скорбим безутешно... Ведь наш родной, благодатный русский колокол у нас пленили... И как же не скорбеть-то нам?

– Что же так и не удалось вам отстоять впоследствии ваше достояние? – спросил я скорбящего инока. – Неужели же высшие власти не устранили несправедливости?

– Э, где там! – махнул рукою инок. – Подошла после этого великая война, а за нею и страшная российская смута, прекратившая всякое заступничество великой России... И пошло еще хуже для нас на Афоне... для нас, русских насельников, конечно. А сила солому ломит, дорогой земляк... ох, как ломит! Ну и кончилось тем, что теперешний наш старец, спасая беззащитную обитель, попросту решил сказать грекам примирительно: «Да простит вас Господь наш Иисус Христос, братие, за все прежние обиды... будем жить так, как говорит слово Божие, в мире и согласии! И в знак этого, братие, держите наш колокол, плененный вами, и владейте им!..» Вот так и кончилось все.

Монах перевел дух, нервно поправил на голове клобук [5] и закончил уже совсем тихо.

– Горько, горько мы все плакали, когда утверждался наш великан на греческой колокольне... Были и мы там и даже сами помогали грекам... Правда, после этого всякие распри с ними кончились, мир и согласие восстановились между нашей келлией и их монастырем. Но сердцам нашим все же осталась от колокола в наследство скорбь большая. Как зазвонит, как загудит он в их монастыре, так и наполняются наши сердца печалью безысходною... А бывает, что и плачут многие наши братья. Все еще не в силах мы перебороть нашей человеческой немощи, слушая эти родные звуки... Ведь наш это, наш русский колокол плачет в неволе – и как же не скорбеть русскому сердцу?.. Бывает, что наш старец и выговаривает нам, напоминает о бренности всего мирского, о пренебрежении инока к горестям земли... Но и он, порою, сам задумывается при том же скорбном звоне: ведь и старец наш сам Костромской, из-под Кинешмы... Ах, Россия... Россия, мать наша родная!..

При этих словах инока я заметил, как он сначала поднял руку для крестного знамени, а затем задержал ее на полпути для того, чтобы утереть набежавшую слезу, явственно сверкнувшую на его впалой щеке.

Я молчал, в свою очередь, до глубины души проникнутый настроением моего собеседника.

– Ну, а теперь, дорогой землячек, скажите, каково у нас там... на родине? – снова заговорил монах уже несколько более спокойным тоном. – Что вы слышали за последнее время в «мире» о нашей матери-родине?.. Долго ли еще терпеть русскому народу его крестные муки?.. Конечно, все в руках Божьих и пути Господни неисповедимы... Но как рассуждают мирские-то люди?

Я, как мог, отвечал на его вопросы, успокоительно говоря с том, что было одинаково дорого для нас обоих: о далекой родине, о ее невзгодах и грядущем светлом дне ее воскресения.

Так, ведя нашу беседу, мы простояли на монастырской террасе так долго, что при наступившем прощании нашем давно уже не было слышно ни монашеского пения из опустевшего храма, ни всей чудесной мелодии плененного колокола-великана, имеющего историю, столь волнующую русское сердце... Он умолк во время нашего оживленного разговора для того, чтобы в положенный час снова огласить афонский простор.


Источник: Маевский Вл. Афонские рассказы. – Париж, 1950. С. 75-82


Примечания

[1] Вели́кое славосло́вие – (греч. Ἡ μεγάλη δοξολογία) – в православном богослужении молитвословие, основанное на ангельской песне, пропетой при благовестии пастухам о Рождении Иисуса Христа: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение! (Лк. 2, 14)». Это одно из древнейших церковных песнопений. В отличие от вседневного славословия, входит в состав только праздничной утрени (не употребляется за богослужением с понедельника по пятницу первой-шестой и Страстной седмиц Великого поста) и исполняется хором. На будничных (неславословных) и великопостных праздничных утренях, а также на повечериях используется читаемое вседневное славословие. В богослужебной практике укоренился обычай на Великом славословии торжественно открывать Царские врата, а священнику облачаться в фелонь. Подробнее… https://azbyka.ru/slavoslovie

[2] Кали́ва (греч. καλύβα – букв. «хижина») – отдельная постройка на Святой Горе Афон, предназначенная для проживания монахов (чаще всего от одного до трех, но не более шести). Обычно каждая калива имеет несколько комнат, в том числе домовой храм, и живет по собственному распорядку. Несколько калив вместе образуют скит. Живущие в каливе монахи как правило занимаются ремеслом, рукоделием и художественными промыслами. Каливы находятся в труднодоступных местах, чаще на отвесных скалах, образуя так называемые «висячие» кельи. Разновидностью каливы является ксерокали́ва, которая не получает воду от скита, а пользуется дождевой водой, собранной в специальные резервуары.

[3] Каре́я – столица Святой Горы Афон. Здесь находится прота́т – общий орган управления всех афонских монастырей. В его состав входят представители монастырей, из числа которых избирается председатель – прот.

[4] «Ны́не Си́лы Небе́сныя» – песнопение, получившее свое название по первым словам исполняемого текста; поется на Литургии Преждеосвященных Даров (в Великом посту) во время совершения Великого входа, когда освященные на «полной» Литургии в воскресенье Святые Дары переносятся священником с жертвенника на престол. На Литургиях Иоанна Златоуста и Василия Великого в это время исполняется Херувимская песнь (за исключением служб Великого четверга и Великой Субботы).

Полный текст: Ны́не Си́лы Небе́сныя с на́ми неви́димо слу́жат, се бо вхо́дит Царь Сла́вы, се же́ртва та́йная соверше́на дорино́сится. Ве́рою и любо́вию присту́пим, да прича́стницы жи́зни ве́чныя бу́дем. Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа.

Перевод: Сегодня, сейчас Силы Небесные с нами незримо служат, ибо вот входит Царь Славы, вот жертва таинственная, совершенная, ими торжественно сопровождается. С верой и любовью приступим, чтобы быть причастниками вечной жизни. Аллилуйя, аллилуия, аллилуия.

[5] Клобук (от тюрк. kаlраk – шапка; греч. κίδαρις (кидарис) (Исх. 28, 39)) – надеваемое на голову облачение (одежда) монаха малой схимы в Православии. Символизирует собою терновый венец Иисуса Христа – «одежду смирения» и «шлем спасения» (Еф. 6, 17), защищающие от «стрел лукавого (диавола)» (Еф. 6, 16). Состоит из камила́вки (цилиндра с обрезанными краями) и «намётки» (покрывала из шелка или другой ткани того же цвета, что и камилавка), прикрепленного к камилавке и заканчивающегося тремя длинными концами, спускающимися по плечам и спине до пояса. Клобук в древней Руси – это маленькая вязаная шапочка – камилавка, что покрывалась каптурьом (капюшоном, каптуром).

Различают клобуки:

1. Принадлежность облачения монаха малой схимы – головной убор в виде расширяющегося кверху цилиндра с тремя широкими лентами, спускающимися на спину, черного цвета. В чинопоследовании пострига клобук называется шлемом спасения и покровом послушания. Иеромонахи могут носить клобук во время богослужения. Цилиндрическая форма клобука появилась в XVII в. в греческой церкви, затем распространилась и в России. До этого клобук был полусферической формы.

2. Принадлежность внебогослужебного облачения архиерея – архиерейский клобук, по форме подобен монашескому. Митрополиты носят клобук белого цвета с нашитым крестом, архиепископы – черного с нашитым крестом, епископы – черного.

3. Принадлежность внебогослужебного облачения патриарха – патриарший клобук – полусферической формы, черного или белого цвета, с крестом на навершии, с вышитыми изображениями серафимов или крестов, одна лента, более широкая, спускается на спину и две на грудь.


31 Марта 2019

< Назад | Возврат к списку | Вперёд >

Интересные факты

Начало строительства Каличьей башни Лавры
Начало строительства Каличьей башни Лавры

4 июня (22 мая) 1759 года в Троице-Сергиевой Лавре началось строительство Каличьей башни (1759–1778). Строилась она по проекту московского архитектора И. Жукова на деньги, сэкономленные при возведении колокольни (РГАДА. Фонд Лавры. Балдин В.И. - М., 1984. С. 210) (Летопись Лавры).

Первая Пасха
Первая Пасха
21 апреля 1946 г., в праздник Светлого Христова Воскресения, в Троице-Сергиевой Лавре состоялось первое после 26-летнего перерыва праздничное богослужение. С этого дня в Троицкой обители был возобновлен богослужебный круг церковного года... 
Первый благовест Троицкой обители
Первый благовест Троицкой обители
20 апреля 1946 года в Великую Субботу Страстной седмицы из Троицкого собора в Успенский собор Лавры в закрытой серебряной раке перенесены мощи Преподобного Сергия. В 23.00 часов вечера того же дня впервые за четверть века с лаврской колокольни раздался благовест...
Визит великой княгини Александры Петровны Романовой
Визит великой княгини Александры Петровны Романовой
20 апреля 1860 г., по свидетельству исторических хроник, в Троице-Сергиеву Лавру, по дороге в Ростов, прибыла великая княгиня Александра Петровна Романова, известная своей обширной благотворительной деятельностью...
Первое богослужение в возрожденной Лавре
Первое богослужение в возрожденной Лавре
19 апреля 1946 г. в возвращенном братии Троице-Сергиевой Лавры Успенском соборе прошло первое богослужение – утреня Великой Субботы с обнесением Плащаницы вокруг собора...