«Одной картины я желал быть вечно зритель...» К 220-летию со дня рождения А.С. Пушкина

В.А. Васильев


Tsarskoselskaya_.jpg
Царскосельская икона Пресвятой Богородицы

«Пречистая и наш Божественный Спаситель»

Второй по времени общественной декларацией Пушкина об изменении его религиозно-философских взглядов было стихотворение «Мадонна». Оно написано 8 июля 1830 г. в Петербурге, где Пушкин был по делам семьи Гончаровых после обручения с Наталией Николаевной. Написанное в сонетной строфике, это блестящее стихотворение обычно рассматривают только как любовное признание невесте [1]. Но «Мадонна» имеет гораздо более глубокое – религиозное содержание. Этот сонет идейно связан с поэтическим посланием митрополиту Филарету.

Sv.-Filaret-Drozdov-1.jpg

Святитель Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский

Основная его религиозно-философская тема получила в том же году дальнейшее развитие в стихотворении «В начале жизни школу помню я», при жизни поэта не публиковавшемся.

Пушкин приехал в Петербург, чтобы получить у министpa Канкрина разрешение перелить в металл неудавшуюся бронзовую статую императрицы Екатерины II, стоявшую в имении Гончаровых [2]. Деньги от продажи бронзы Гончаровы предполагали употребить на свадебные расходы. Вспомним строку:

................................................... на вес
Кумир ты ценишь Бельведерский
[3].

Для приближающейся свадьбы нужны были не только деньги, но и положительный отзыв о женихе генерала Бенкендорфа, а между тем совсем недавно закончилось следствие по делу о «Гавриилиаде»... Пушкин не мог этого не понимать, и все же, когда он писал «Мадонну», он, как всегда, был правдив, искренен и свободен.

Твердое намерение покончить с холостым образом жизни, соединить судьбу с девушкой, воспитанной в строгой христианской семье, ускорило процесс его духовного созревания. Сдвиг в мировоззрении, наметившийся в 1829 г., ярко проявил себя в творчестве поэта 1830 г. Это был год всестороннего расцвета дарования Пушкина: лирического, драматургического, прозаического и публицистического.

8 июля поэт делает одно из самых интимных признаний о своей внутренней жизни: пишет сонет «Мадонна» и тотчас отдает его в печать:

Не множеством картин старинных мастеров
Украсить я всегда желал свою обитель,
Чтоб суеверно им дивился посетитель,
Внимая важному сужденью знатоков.

В простом углу моем, средь медленных трудов,
Одной картины я желал быть вечно зритель,
Одной: чтоб на меня с холста, как облаков,
Пречистая и наш Божественный Спаситель –

Она с величием, Он с разумом в очах –
Взирали, кроткие, во славе и в лучах,
Одни, без ангелов, под пальмою Сиона
[4].

Здесь Пушкин с предельной ясностью и бесспорностью выразил отношение к лицам, изображенным на картине Рафаэля, назвав Мадонну «Пречистая», а Младенца – «Божественный Спаситель». Такие эпитеты мы встречаем в лирике Пушкина впервые. Они были выбраны им сознательно в процессе работы над черновым текстом [5].

Стих первой терцины сонета: «Она с величием, Он разумом в очах» – должен особенно привлечь наше внимание. То же сказал Пушкин о выражении взгляда Богоматери на иконе «Знамение» в другом стихотворении этого года «В начале жизни школу помню я»:

Смиренная, одетая убого,
Но видом величавая жена...

Анализ лексики «Мадонны» показывает, что многие эпитеты взяты Пушкиным из молитвословий, обращаемых к Богоматери за ежедневным молитвенным домашним «правилом» и за каждым церковным богослужением. Так, именование ее «Пречистой» многократно звучит в каждой церковной службе. Пушкин не сразу нашел эти эпитеты. Они отысканы в ходе творческой работы по углублению темы. Отталкиваясь от реалий картины Рафаэля, то есть от образа Богоматери в его западной, католической трактовке, Пушкин обращается к Богоматери не со словами «Ave, Maria», как в «Легенде о бедном рыцаре» (1829), но с обычным восточным приветствием: «Владычица», «Пречистая».

Первоначально употребленный эпитет «играющий Спаситель», чуждый русскому уху, Пушкин в окончательной редакции заменяет другим: «Божественный Спаситель». Он замечает далее, что облик «играющего Младенца» на картине сочетается с недетским выражением лица, и говорит: «Он с разумом в очах», то есть отмечает самое существенное, догматически важное (в тропаре праздника Рождества Христова: «Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума...»).

Пушкин обращает внимание также на другую важную особенность взглядов Матери и Младенца (недаром он «простаивал часами перед картиной»). Они

Взирали, кроткие, во славе и в лучах...

Выражение лица Мадонны на картине Рафаэля отвечало евангельскому повествованию: Симеон Богоприимец, обращаясь к Марии, говорит: «И Тебе Самой оружие пройдет душу» (Лк. 2, 35). Это сказано в предвидении страданий Богоматери у креста Ее Сына.

Взгляд Младенца говорит о знании ожидающих Его Страданий, о безграничной покорности воле Отца и готовности принять муки.

В заключительной терцине сонета Пушкин исповедал свою веру в «святое Провиденье», в благой Промысл Божий о человеке. Это был новый взгляд на судьбу, «рок»: взгляд христианский, вытеснивший старое языческое мироощущение. В первом, незаконченном послании И.И. Пущину, набросанном в 1825 г., вероятно, тотчас после краткого и неожиданного свидания с другом в Михайловском, отражалось другое восприятие «судьбы» – как железной руки, хватающей беспомощного человека, разбивающей его надежды [6]. В мае 1826 г. то же прежнее мироощущение Пушкин выразил в упоминавшемся письме Вяземскому по поводу смерти его сына.

69.jpg

Б.В. Щербаков. Пушкин в Михайловском. 1969 г.

Это проникнутое философским отчаянием и убийственным холодом представление о бессмысленности жизни осмыслялось Пушкиным как отрицательная религиозная концепция, которой он сознательно держался, с которой не хотел расставаться.

Ссылку в глухое Михайловское он воспринимал как проявление той же бессмысленной судьбы:

Судьба, судьба рукой железной
Разбила мирный наш Лицей...

По истечении года, полного глубоких переживаний, Пушкин меняет свое понимание судьбы-рока. Он переосмысливает это философское понятие по-новому, как «святое Провиденье». Позднее, осенью того же 1830 г., Пушкин выскажет свои новые мысли о «Провиденье» в публицистической статье. Он настойчиво укажет на значение «случая» в человеческой жизни; выскажет мысль, что исторические события в жизни человечества не могут быть предсказаны, что историк не способен предвещать исторические события на манер того, как астроном с точностью до секунд прогнозирует затмения Солнца, что «провидение не алгебра», что ум человеческий «не пророк, а угадчик»: он способен видеть «общий ход вещей» и делать из него глубокие предположения, но не способен предсказать конкретных исторических событий (Камеру французских депутатов, могущественное развитие России и появление исторических личностей, как, например, Наполеона и Полиньяка). Одним словом, «случай» на самом деле – лишь «мощное, мгновенное орудие Провидения» [7].

Мысль Пушкина изложена в статье, которая по сегодняшний день не удостоилась внимания философов, историков, литературоведов. Она показывает, как внимательно следует относиться к словам поэта, сказанным в «любовном сонете». Мы видим, что в нем нет ни одного случайного, непродуманного слова, а «серьезный и благоговейный тон» сонета отнюдь не является лишь стилизацией [8].

В последнем терцете есть признание (хотя и не прямо выраженное) еще одной глубокой философской и богословской мысли. Пушкин исповедал в нем свой вполне ортодоксальный взгляд на человека, как на «образ Божий». Если православная икона изображает в красках образ Божий, живущий в человеке, то живая икона – святой человек – являет при благоговейном воззрении на него тот же образ. Пушкин смотрел на свою невесту не только глазами влюбленного поэта, он прозревал в ней образ Божий. Сказав в сонете в обращении к ней, что она «чистейшей прелести чистейший образец», поэт разумел в этих словах не одно только совершенство ее зримого облика, но и душевную красоту – прелесть девственной чистоты.

В письме 1833 г. Пушкин писал жене: «Гляделась ли ты в зеркало, и уверилась ли ты, что с твоим лицом ничего сравнить нельзя на свете – а душу твою люблю я еще более твоего лица» [9]. Пушкин умел видеть душу человека, а в ней – образ Божий.

В сонете «Мадонна», так же, как и в маленькой поэме «В начале жизни», наличествует ясно выраженный интимный биографический момент и глубокое лирическое переживание. В первом произведении, как мы уже говорили, поэт хочет постоянно видеть в своей рабочей комнате изображение Девы Марии с Младенцем Спасителем. Он хочет, чтобы ежедневный его творческий путь протекал под взглядом «Пречистой» и «Спасителя»; во втором он кается, что в дни юности образ Богоматери его тяготил: он не хотел видеть на себе Ее «светлого, как небеса» взора, дичился Ее советов и укоров, убегал от Ее присутствия «в мрак чужого сада». Лирические признания в обоих стихотворениях тематически близки, но по настроению противоположны.

В терцинах «В начале жизни школу помню я» Пушкин вспоминает юношеские переживания лицейского периода; в сонете «Мадонна» он говорит о чувствах зрелого мужа.

Сонет «Мадонна» генеалогически примыкает к ранее написанным стихотворениям Пушкина, обращенным к женщинам, которыми он в разные годы так или иначе восхищался. Ближе всего этот сонет к стихотворению «К ***» («Я помню чудное мгновенье»), врученному поэтом Анне Петровне Керн в Тригорском в день ее отъезда 19 июля 1825 г. В этом стихотворении-признании та же глубина чувств, серьезность, значительность и искренность, что и в «Мадонне». В нем любимая женщина, как и в сонете, предстает как «гений чистой красоты» [10] (впрочем, этот стих, как известно, прямо заимствован из Жуковского); как и в сонете, он видит в ее образе «небесные черты». Явление этой женщины поэт связывает с самыми сокровенными думами о своем дальнейшем творческом пути: «Душе настало пробужденье», – говорит он. Его любовь – не мимолетное страстное увлечение. Она вызывает духовный подъем всего его существа:

И сердце бьется в упоенье,
И для него воскресли вновь
И божество, и вдохновенье,
И жизнь, и слезы, и любовь.

Вспомним, что тем летом Пушкин закончил первую часть «Бориса Годунова», а 13 сентября, менее чем через два месяца после отъезда А.П. Керн, вторую. Известно, что Пушкин ценил «трагедию о Борисе» как лучшее свое произведение.

4Jnerz1Zdu.jpg

М. Шаньков. Дворцовая площадь. 1999 г.

Но далеко не все стихотворения, озаглавленные Пушкиным «К ***» (их всего семь с 1816 г. по 1832 г.), имеют столь высокую духовную настроенность, как «Я помню чудное мгновенье» и сонет «Мадонна». На противоположном полюсе находится стихотворение «К '"» («Ты богоматерь, нет сомненья»), ошибочно, без серьезного основания, датируемое в академическом издании полного собрания сочинения Пушкина 1826 г. По формальному признаку – словоупотреблению – это стихотворение, опубликованное впервые в 1884 г., было, казалось, семенем, из которого выросла заключительная терцина «Мадонны»:

......................................................... Творец
Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,

потому что в том стихотворении есть следующие две строчки:

Ты богоматерь, нет сомненья...
Ты богородица моя!

Но в тоне даже двух приведенных строк из этих стихотворений, поставленных рядом, чувствуется глубокое различие. Второе стихотворение, юношески озорное, кощунственное, скорее примыкает к «Гавриилиаде» (1822) и к Посланию В.Л. Давыдову (1820). И внутренне, и, скорее всего, хронологически, эти два стиха отделены друг от друга десятью по-пушкински длинными годами. В 1830 г., как мы подробно выяснили прежде, Пушкин занимал по отношению к затронутой в обоих стихотворениях теме позицию диаметрально противоположную той, на которой он стоял в годы создания «Гавриилиады».

Для более полного разбора сонета «Мадонна» необходимо привлечь еще одно стихотворение, в котором также речь идет о Мадонне, а именно «Легенду» (1829). На этом произведении лежит явный западный, католический отпечаток, чего нельзя сказать о «Мадонне», хотя сюжетом сонета является картина Рафаэля.

Согласно «Легенде», средневековый рыцарь был влюблен в явившийся ему образ Марии Девы. При этом рыцарь «не молился» и «не ведал поста», конец его жизни был трагичен:

Всё влюбленный, всё печальный,
Без Причастья умер он...

Этот диагноз духовного состояния рыцаря при его жизни Пушкин уточнил, присовокупив, что при кончине рыцаря ему явился «бес лукавый», который хотел утащить его «в свой предел».

Печатание «Легенды» было запрещено цензурой, которая усмотрела соблазнительный характер в заключении этого произведения: «Пречистая» милостиво вступилась за своего «паладина» и впустила его в «царство вечно». Пушкин нарочито ввел в текст «Легенды» латинские молитвословия: «Ave, Mater Dei», «Lumen coelum, sancta Rosa», подчеркивая тем самым ее западный характер. В 1835 г. Пушкин написал «Сцены из рыцарских времен» и заставил приговоренного феодалами к повешению Франца – предводителя восставших вассалов – пропеть рыцарям несколько переделанную песню о бедном рыцаре [11]. К легенде о бедном рыцаре Пушкин обратился в 1829 г. в прямой связи с собственными сердечными переживаниями, в ней слышится отзвук автобиографический. Мы уже говорили, что 1829 г. был для поэта годом знакомства с Гончаровой, годом поездки в Арзрум и мысленного прощания со своей «дамой» – Марией Николаевной Раевской-Волконской.

Неверующий «печальный» рыцарь, влюбленный в явившийся ему образ Марии Раевской, прощается на берегах Арагвы со своим «непостижимым уму» видением и обращается к новой госпоже его сердца, «мадонне» второй половины его жизни.

«Смиренная, одетая убого, видом величавая жена...»

Болдинская осень 1830

Мировоззрение Пушкина развивалось поразительно стройно и целенаправленно, но это отнюдь не исключает того, что взгляды его на одном этапе могли находиться в резком противоречии со взглядами на другом – последующем.

Изменения своего миросозерцания (в самом широком смысле слова) Пушкин ясно засвидетельствовал в ряде поэтических произведений.

Принципиальные изменения в миросозерцании поэта заметны также и в публицистике. Так, осенью 1830 г. (в Болдине) в неопубликованной статье «Второй том "Истории русского народа" Полевого» Пушкин как историк ставит вопрос о значении принятия христианства для Западной и Восточной Европы. Заметим, что положительная оценка Пушкиным этого исторического факта не расходится с современной его оценкой академиком Б.Д. Грековым в его труде «Киевская Русь» (1949) и со взглядами современных советских византологов. Пушкин пишет: «Величайший духовный и политический переворот нашей планеты есть христианство. В сей-то священной стихии исчез и обновился мир. ...История новейшая есть история христианства. Горе стране, находящейся вне европейской системы!» [12].

Трудно добавить еще что-либо к этим проникновенным словам.

* * *

Стихотворение «В начале жизни школу помню я» не имеет в рукописях Пушкина заголовка. Первый редактор его В.А. Жуковский [13] дал заголовок произвольный – «Подражание Данте» [14].

О приблизительной дате его написания мы можем сделать косвенное заключение по дате, проставленной рукой Пушкина на автографе стихотворения «Царскосельская статуя»: «1 октября 1830 г.». Оба стиха навеяны посещением Пушкиным Царского Села в июле-августе этого года.

1.jpg
Екатерининский дворец и Императорский Царскосельский лицей.
г. Пушкин (Царское Село)

Стихотворение «Царскосельская статуя» имеет значение не только для датировки стихотворения «В начале жизни», но еще больше для понимания замысла этого стихотворения и творческого метода Пушкина. «Царскосельская статуя» – четверостишие, в котором говорится о скульптуре фонтана «Молочница». Это изваяние выполнено П.П. Соколовым, создавшим в России первое скульптурное произведение на народный сюжет [15]. Девушка, сидящая на скале фонтана, – это крестьянка, направлявшаяся на базар с кувшином молока для продажи (сюжет взят П.П. Соколовым из басни Лафонтена) и мечтавшая разбогатеть. Но вот кувшин разбит, молоко течет по скале, вместе с кувшином разбиты мечты девушки.

Оттолкнувшись от чисто житейской фабулы Лафонтена, Пушкин поднял тему скульптуры Соколова на значительно более высокий философский уровень:

Урну с водой уронив, об утес ее дева разбила.
Дева печально сидит, праздный держа черепок.
Чудо! Не сякнет вода, изливаясь из урны разбитой;
Дева, над вечной струей, вечно печальна сидит
[16].

Тот же ход творческого восприятия и тот же путь мысли мы видим в черновиках стихотворения «В начале жизни школу помню я». Когда Пушкин обратился воспоминанием к своей жизни в лицейские годы, его мысленному взору предстал образ неизвестной биографам «девы», пленившей сердце поэта:

Я помню деву юности прелестной,
Еще не наступала ей пора,
Она была младенцем...

Но, начав с воспоминания «юности прелестной», Пушкин отбрасывает его, и ум его воспаряет к образу более значительному, связанному с духовной биографией, – «величавой жены», чело которой, спокойные уста и взор были исполнены строгой красоты. С характером ее черт и смиренным обликом гармонировали скромность одежды и «приятный, сладкий голос». Разговор ее был «полон святыни» и правды. Свой новый замысел Пушкин начал воплощать в октавах:

Тенистый сад и школу помню я,
Где маленьких детей нас было много...

Но затем, с углублением темы, перешел к терцинам. В окончательном варианте он отбросил «тенистый сад» и на первое место поставил «школу», подняв это понятие до уровня высокого символа. Приведу сначала беловой текст стихотворения:

В начале жизни школу помню я;
Там нас, детей беспечных, было много;
Неровная и резвая семья.

Смиренная, одетая убого,
Но видом величавая жена
Над школою надзор хранила строго.

Толпою нашею окружена,
Приятным, сладким голосом, бывало,
С младенцами беседует она.

Ее чела я помню покрывало
И очи светлые, как небеса.
Но я вникал в ее беседы мало.

Меня смущала строгая краса
Ее чела, спокойных уст и взоров,
И полные святыни словеса.

Дичась ее советов и укоров,
Я про себя превратно толковал
Понятный смысл правдивых разговоров,

И часто я украдкой убегал
В великолепный мрак чужого сада
Под свод искусственный порфирных скал.

Там нежила меня теней прохлада;
Я предавал мечтам свой юный ум,
И праздномыслить было мне отрада.

Любил я светлых вод и листьев шум,
И белые в тени дерев кумиры,
И в ликах их печать недвижных дум.

Всё – мраморные циркули и лиры,
Мечи и свитки в мраморных руках,
На главах лавры, на плечах порфиры –

Всё наводило сладкий некий страх
Мне на сердце; и слезы вдохновенья,
При виде их, рождались на глазах.

Другие два чудесные творенья
Влекли меня волшебною красой:
То были двух бесов изображенья.

Один (Дельфийский идол) лик младой –
Выл гневен, полон гордости ужасной,
И весь дышал он силой неземной.

Другой женообразный, сладострастный,
Сомнительный и лживый идеал –
Волшебный демон – лживый, но прекрасный.

Пред ними сам себя я забывал;
В груди младое сердце билось – холод
Бежал по мне и кудри подымал.

Безвестных наслаждений темный голод
Меня терзал – уныние и лень
Меня сковали – тщетно был я молод.

Средь отроков я молча целый день
Бродил угрюмый – всё кумиры сада
На душу мне свою бросали тень
[17].

Черновые варианты и поправки рукой Пушкина текста стихотворения «В начале жизни» многое проясняют в его содержании.

73.jpg

Б.В. Щербаков. Пушкин над озером в вечерний час. 1978 г.

В черновом тексте есть некоторые подробности в описании «сада» и украшавших его скульптур, которые указывают, что перед мысленным взглядом Пушкина стоял реальный, хорошо знакомый ему парк: «И вдоль прямых аллей кумиры...», «И в темноте прямых аллей кумиры...», «И в темноте древесных куп кумиры...» [18].

Мы находим также некоторые важные черты в описании «величавой жены», которых нет в беловом автографе: «Одетая стыдливо и убого». В беловом автографе сказано короче: «Одетая убого».

В характеристике ее взгляда: «Ее лица и луч недвижных взоров...»; «Ее чела и луч спокойных взоров...»; «Но лик и взоры дивной той жены в душе глубоко напечатлены...».

Из черновиков видно, что, хотя поэт и сетует, что память ему изменила, и уподобляет ее ветхой, истершейся ткани, но взгляд «дивной жены» ему помнится особенно отчетливо:

Но живо, ясно взоры той жены
Во мне глубоко напечатлены...

О беседе «жены» с детьми в черновиках имеются важные дополнительные данные:

Протяжно сладким голосом, бывало,
Читает иль беседует она.

В беловом автографе:

Приятным, сладким голосом, бывало,
С младенцами беседует она.

«Протяжно», как это бывает при церковном пении или чтении, Пушкин в окончательном тексте заменил на «приятно».

Много дают черновики также для понимания того, как воспринимались лирическим «я» стихотворения – отроком, проходившим обучение в той «школе», – «советы и укоры» «величавой жены»:

Дичась ее спасительных укоров,
Я про себя превратно толковал
Глубокий смысл духовных разговоров...

В беловом автографе Пушкин заменил эту шестую терцину не столь откровенно выразительной:

Дичась ее советов и укоров,
Я про себя превратно толковал
Понятный смысл правдивых разговоров...

Вот сколько пищи для раздумий дают беловой автограф и черновые редакции этого произведения, которое многие литературоведы и критики недаром называют «таинственным».

Стихотворение «В начале жизни» вызвало много литературно-критических комментариев, сделанных значительными русскими писателями, в том числе Н.С. Кохановской, Иннокентием Анненским, Валерием Брюсовым, Д.С. Мережковским, а также учеными-литературоведами. Наметим основные расхождения во взглядах и оценках разных авторов.

Часть исследователей признает автобиографическую основу этого стихотворения – П.В. Анненков (1855), Н.С. Кохановская (1857), Иннокентий Анненский (1899), П.О. Морозов (1911), М.Н. Розанов (1928), Д.Н. Николич (1958); другие новейшие авторы автобиографическое содержание начисто отрицают: Г.А. Гуковский (1957), Д.Д. Влагой (1967). Ю.Г. Оксман разделил последнюю точку зрения, но в более смягченной формулировке [19].

Некоторые литературоведы являются «дантологами»: они находят, что стихотворение Пушкина имеет теснейшую связь с «Божественной комедией» (М.Н. Розанов, Д.Д. Благой); другие – «медиевисты», отрицая эту связь, настаивают на том, что тематика стихотворения связана с эпохой итальянского Возрождения (Ю.Г. Оксман, 1936, Г.А. Гуковский, 1957).

Нет единства мнений и в толковании символических образов стихотворения.

В образе «женообразного», «волшебного демона» – «лживого, но прекрасного», одни литературоведы – М.Н. Розанов, М.А. Цявловский (1949), С.М. Петров (1949), Д.Д. Благой (1967) – видят Афродиту, другие Вакха-Диониса.

Эти разногласия показывают, что литературная критика не видела до самого последнего времени глубоко философского замысла Пушкина, воплощенного здесь. Привлеченные им мифологические образы не случайны. Они связаны друг с другом и свидетельствуют о стоявшей перед Пушкиным в лицейские годы глубоко жизненной философской проблеме, требовавшей конкретного разрешения.

Pushkin_Kiprensky.jpg

Орест Кипренский. Портрет Пушкина. 1827 г.

То, что Пушкин имел в виду образ Вакха, а не Афродиты, доказывается не только тем, что Пушкин назвал «лживого волшебного демона» «женообразным» [20] (странно было назвать Афродиту «женообразной» – разве что «женственной», «представшей в женском образе» и т. п., но «женообразный» явно относится к противоположному полу), но также, что не менее важно, и тем, что служения Аполлону и Вакху в античной Греции и Византии находились в антагонизме одно к другому. Этот антагонизм ощущал и «юноша» стихотворения Пушкина. Аполлон был предводителем муз – Мусагетом, а также вдохновителем дельфийских прорицательниц. Он владел пророческим даром. Служение ему «не терпит суеты», как сказал Пушкин:

Служенье муз не терпит суеты;
Прекрасное должно быть величаво...

В противоположность Аполлону Вакх был богом, разнуздывающим страсти, вызывающим экстаз. Согласно мифу, Вакх обошел всю землю, чтобы развязать ее дикие природные силы. Там, где его не принимали, он применял насилие. Менады, или вакханки, устраивали в честь Вакха оргии: Вакх был единственным богом Эллады, который требовал, чтобы его почитатель полностью отождествлялся с ним. Служитель Вакха сам должен был стать «вакхантом», отказаться от своей личности, потерять ее. Отсюда маски Вакха-Диониса, употреблявшиеся на то, чтобы вызвать вакхические страсти и переплавить их в поэтическую гармонию. Они даруют вдохновенье и священную радость, необходимую, согласно Платону, для художественного творчества.

Оба эти «антагонические бога», как говорил еще И. Анненский, волновали юного Пушкина:

Пред ними сам себя я забывал,
В груди младое сердце билось – холод
Бежал по мне и кудри подымал.

Еще меньше единства мнений в понимании образа «величавой жены». С легкой руки Н.С. Кохановской, все без исключения комментаторы давали ему чисто аллегорическое толкование. Кохановская говорит: это «святая жизненная мудрость, исходящая от Божественной Премудрости»; «это – олицетворение Высшей Житейской Мудрости, как носительницы и хранительницы основных нравственных начал человеческой жизни».

Здесь, однако, уместно напомнить, что Пушкин не любил аллегорий. Творчество его было символично, а не аллегорично.

Толкование стихотворения «В начале жизни», предлагаемое Д.Н. Николичем, который так же, как Кохановская и Розанов, стоит на автобиографических позициях, отличается от интерпретации этих авторов и И. Анненского тем, что воспоминания Пушкина относятся к детской лицейской поре, падающей примерно на 1806-1809 гг. В «тенистом саде» он, соглашаясь с М.А. Цявловским, видит сад Юсупова в Москве [21], а образ «дивной жены» снижает до узко биографического воспоминания об одной из воспитательниц-гувернанток! Николич пишет: «К решению вопроса относительно "дивной" воспитательницы ("жены") можно... привлечь... имена: одной из теток поэта Анны Львовны Пушкиной, или наиболее любимой из многочисленных гувернанток в доме Пушкиных – "мисс Белли", или некоей "Анны Ивановны", упоминаемой самим Пушкиным в наброске плана автобиографических записок».

Д.Н. Николич даже не пытался ограничить число женщин, в которых он находил возможным усматривать прообраз «величавой жены». В стихотворении «В начале жизни» Николич видит «лирико-поэтический замысел повествования о детстве»; «что-то необычайно важное и по-пушкински глубокое проглянуло в размышлениях поэта о детстве», – пишет он. Основная заслуга Николича в том, что он еще в 1958 г. полностью порвал с «ренессансной комментаторской версией», однако, центральной темы стихотворения он не увидел.

К раскрытию центральной художественной идеи стихотворения приблизились многие крупные критики, как из числа разделяющих автобиографическую версию, так и «медиевистов». Парадоксально, что вернее всех суть замысла понял Г.А. Гуковский (1958), хотя в дискуссии он и занимал прочную «медиевистскую» позицию – относил реалии стихотворения в пятисотлетнее прошлое и рассматривал духовные состояния его «героя» в обратной хронологической перспективе. Основная ценность работы в том, что Г.А. Гуковский из литературоведов первый с полной определенностью сказал, что в архитектонике стихотворения главная тема – противопоставление двух мировоззрений: средневековой католической Церкви и греческого античного полиса. «Величавая жена» – это Церковь-воспитательница, а «чужой сад» – античный мир, знакомство с которым принесла эпоха Возрождения. Для передового человека этой эпохи, согласно Гуковскому, типичен отход от соборного христианского мышления и от богословской догматики, и радостное признание победы «Дельфийского идола – Аполлона, который несет художнику и мыслителю свободу творческого вдохновения...».

Противоречивость мнений существует в понимании предпоследней, очень важной терцины:

Безвестных наслаждений темный голод
Меня терзал – уныние и лень
Меня сковали – тщетно был я молод.

В этой терцине, говорит Гуковский, герой поэмы признает бессмысленную потерю своей молодости, лучших лет жизни, когда он был скован христианской дисциплиной и моралью – был «рабом церковной мысли».

Нетрудно убедиться, что такое толкование диаметрально противоположно замыслу Пушкина и стоит в резком противоречии с хорошо установленными фактами его биографии и творческого пути. Ошибка Гуковского – следствие несоблюдения выставленных мной выше руководящих принципов работы над духовным и творческим путем Пушкина.

М.Н. Розанов подошел к толкованию этой терцины более объективно, и с ним нельзя не согласиться. Он связывает ее с покаянными мотивами в творчестве Пушкина 1828-1829 гг.

* * *

Мы располагаем обширными научно-достоверными материалами о царскосельских парках и стоящих в них монументах и скульптурах. Наибольшее для нашей темы значение имеет книга Ильи Яковкина 1829-1831 гг., которая найдена в библиотеке Пушкина [22]. В ней есть описание всех скульптур «садов Екатерины» – исторических деятелей, а также богов и героев греческого пантеона. Даже предварительное пока определение реалий, послуживших для описания «кумиров чужого сада», заставляет предполагать наличие реалий, подобных им, для антагонистического по замыслу Пушкина образа «величавой жены».

Имеются веские основания утверждать, что Пушкин, создавая образ «величавой жены», исходил из древнерусской иконы Богоматери «Знамение». Она находилась в Знаменской церкви, построенной по указу Елизаветы Петровны в березовой роще близ Лицея. Эта роща была местом отдыха и игр лицеистов; там они были полными хозяевами, и каждый курс имел свои цветочные клумбы и дорожки. Здесь, близ церковной ограды, еще первый лицейский выпуск поставил памятник «гению места» с латинской надписью: «Genio loci» [23].

00717_20130331_022323.jpg

Церковь иконы Божией Матери "Знамение"
в Царскосельском Лицейском саду, г. Санкт-Петербург 

Царскосельская икона значится в приемно-сдаточной описи Знаменской церкви 1748 г. Под порядковым номером 8 записано: «Над царскими вратами в иконостасе образ Знамения Пресвятыя Богородицы писан на доске оклад риза и венцы золота червонного...» Полный текст описи опубликован А. Бенуа (1911). В эту церковь ходили императрицы Елизавета Петровна и Екатерина II, а позже и Александр I. Во время пожара в Екатерининском дворце в 1820 г. Александр I велел обнести икону «Знамение» вокруг пылавшего здания. Можно не сомневаться, что в эту церковь в соответствующие праздники ходили также лицеисты, хотя, как правило, они посещали дворцовую церковь Воскресения и стояли там на хорах.

Согласно преданию, икона «Знамение» была привезена царю Алексею Михайловичу в подарок из Византии и по наследству перешла к Елизавете Петровне, которая особенно чтила эту икону: указ о восшествии царицы на престол был обнародован 27 ноября 1741 г., в праздник Знамения. В мае 1747 г. состоялось перенесение иконы из Петербурга в Царское Село, в церковь Знамения, которая строилась для иконы с 1734 г. по специальному указу Елизаветы. Она украсила ее золотой ризой и драгоценными камнями, как это видно в описи.

В 1944 г. при поспешном отступлении немцев из Детского Села они увезли с собой икону «Знамение», а также все другие иконы из обеих церквей. Обоз с церковной утварью был брошен немцами в Риге. Я располагаю снимком с иконы «Знамение», сделанным в Риге в сороковых годах бывшим настоятелем церкви Знамение в Царском Селе доцентом Я. Янсоном. В 1847 году эта икона вместе с другими по распоряжению уполномоченного по делам Русской Православной Церкви при Совете Министров СССР по г. Ленинграду А.И. Кушнарева передана Ленинградской Духовной Академии. В Академии были возобновлены венцы на головах Богоматери и Младенца. Снимок с иконы, сделанный в Риге, свидетельствует, что венцы были немцами сняты.

В сентябре 1970 г. Музей древней русской живописи имени Андрея Рублева в Москве командировал для осмотра и датировки этой иконы старшего научного сотрудника А.И. Иванову. Привожу ее заключение:

«Описание иконы "Богоматерь Знамение"

В настоящее время в Ленинградской Духовной Академии находится икона "Богоматерь Знамение" из Знаменской церкви Царского Села.

Она помещена в застекленном киоте, который не позволяет установить ее точный размер и более тщательно рассмотреть живопись.

На продолговатой по форме доске (приблизительный размер 210x140), на зеленовато-голубом фоне представлена с вздетыми вверх руками Богоматерь с поясным изображением Христа Эммануила на сфере, помещенной на груди Богоматери. Взгляд темных глаз Богоматери обращен влево. Плавной линией очерчена ее фигура, силуэту которой как размером, так и объемностью формы, приданы величие и торжественность. В верхней части иконы помещены херувимы: слева – красный, справа – зеленый. Эти изображения также традиционны.

На темно-зеленом фоне полей находятся справа: Алексей, человек Божий, под ним – святая Елизавета, слева – апостол Петр и пророк Захария.

По иконографии данное изображение "Богоматери Знамение" восходит к образцу новгородской иконы XII в., получившей широкое распространение в древнерусской живописи. Подобные иконы были или храмовыми или входили в пророческий ряд иконостаса.

Живопись иконы "Богоматерь Знамение" из Царского Села может быть датирована второй половиной XVII в. Она по стилистическим приемам близка мастерам Оружейной палаты, для которых является типичным вохрение светлой охрой с подрумянкой, плавная спокойная моделировка формы, придающие изображению характер торжественности, величия. Столь же характерной чертой является стремление подчеркнуть пышность, усилить красочность, придать живописи нарядность. Отсюда – нанесение на подкладку омофория Богоматери орнамента, украшение нарукавников, каймы и омофория жемчугом и драгоценными камнями в витиеватой оправе.

Икона оставляет сильное впечатление. Она монументальна и величественна. Если учесть, что она была помещена в пышный оклад, то ее воздействие на окружающих было значительным.

В настоящее время икона хорошей сохранности. Живопись находится под олифой, незначительно потемневшей.

А.И. Иванова,

старший научный сотрудник
Музея древнерусской живописи имени Андрея Рублева.

15 сентября 1970 г.».

Напомню, что изображение Богоматери на иконе «Знамение» производило и на Пушкина лицейских лет прежде всего величественное впечатление.

Описавший эту икону в 1865 г. настоятель придворной царскосельской церкви магистр Иоанн Цвинев отметил одну замечательную ее особенность, характерную, впрочем, для многих произведений древнерусского искусства. «Многие утверждают, – пишет он, – и мы сами замечали, что лицо Богородицы почти в одно время производит на молящихся разные впечатления: то оно кажется светлым и умильным, то вдруг "темнеет" и принимает строгий вид, хотя бы вы стояли в том же месте». «Ангельская доброта во взорах и вместе как бы строгость; простота форм и в то же время красота их и изящество» [24].


Строгость красоты Богоматери на иконе отметил также Пушкин, подчеркивая, что эта строгость его смущала (и из этого смущения могли проистекать многие его юношеские заблуждения):

Меня смущала строгая краса
Ее чела, спокойных уст и взоров,
И полные святыни словеса.

О том, что Пушкин в своем стихотворении изобразил не простую, а «дивную жену», свидетельствуют употребленные им славянизмы: «чело́», «о́чи», «словеса́», «уста́».

Предваряя изложение моего личного понимания стихотворения Пушкина «В начале жизни школу помню я», хочу уже здесь сказать, что А.С. Пушкин был, по-видимому, первым среди представителей русского образованного общества первой половины XIX в. не только оценившим художественные достоинства этого произведения древнерусской иконописи, но и выразившим свое впечатление в поэтической форме. Он не усомнился противопоставить «Богоматерь Знамение» художественным образам античной скульптуры, а живой символ Богоматери – пантеистическим силам древней Эллады. Таким образом, если наша гипотеза о «величавой жене» как об иконе «Знамение» верна, то Пушкин на столетие предвосхитил взгляд на древнюю иконопись как на высокое искусство, получивший полное и широкое признание только в наши дни.

* * *

Стихотворению Пушкина «В начале жизни» нет аналогий в произведениях поэта ни предыдущих лет, ни последующих. Оно уникально и по форме и по содержанию, хотя имеет глубокие корни в предшествующем творчестве поэта и зрелые плоды в конце жизни Пушкина – в стихах 30-х гг.

«В начале жизни школу помню я» должно быть отнесено к жанру воспоминаний, причем оно, быть может, самое глубоко-философское из воспоминаний о Лицее, написанных к годовщинам его основания. К ним относится: «19 октября 1825 г.», «И.И. Пущину» (1825) [25], «Воспоминания в Царском Селе» (1829) [26], «Чем чаще празднует Лицей» (1831), «Была пора: наш праздник молодой» (1836).

Теперь надлежит уточнить остальные реалии стихотворения. Заметим, что они сознательно поэтом затушеваны.

«Тенистый сад», о котором говорится в черновиках – это лицейский сад, то есть березовая роща, примыкавшая к лицейскому корпусу за его оградой. Роща была тем райским местом, где воспитанникам предоставлялась полная свобода. Как говорилось, в ней стояла церковь Знамения с иконописным изображением Богоматери-Оранты, столь отличным от всех икон дворцовой церкви, которую обычно посещали лицеисты.

«Чужой сад» – это Екатерининский парк с его аллеями, гротами, скульптурами и другими произведениями паркового искусства. Этот «чужой сад» противопоставляется в стихотворении лицейскому саду и «школе».

«Кумирами» поэт называл памятники русским историческим и военным деятелям, «изображениями бесов», «идолами» – античные скульптуры богов греческого пантеона.

«Дельфийский идол», как показывает само название – скульптура Аполлона; «женообразный волшебный демон» – скульптура Вакха (а не Афродиты, как предполагали многие комментаторы). Говорит поэт о полном своем пленении этими мифологическими существами античного пантеона в пору ранней юности, «в начале жизни».

«Величавая жена» – икона «Знамение» – чудотворный образ, который символизирует христианское мировоззрение и веру. Стихотворение было задумано в философском плане как противопоставление реалий античного мира реалиям мира христианского. В нем ярко выражена идейная противоположность двух миров и глубокий психологический трагизм в личных переживаниях отрока. Вместе с тем мы определенно чувствуем, что сопоставление двух миров принадлежит перу историка и мыслителя, знавшего корни этого антагонизма. Столкновение христианской идеологии с античным мировоззрением, традиционной веры с вольнодумством вольтерианского пошиба – рельефнее всего изображено Пушкиным в нашумевшем стихотворении «К вельможе», написанном весной 1830 г.

На примере биографии Н.Б. Юсупова Пушкин показал влияние французской скептической философии XVIII в. на идеологию русского дворянства и на художественную культуру России екатерининского времени. Пушкин изображает княжеский дворец в подмосковном Архангельском, окруженный регулярным парком с античными скульптурами.

Если Юсупов смотрел на революционные события во Франции и на борьбу философских воззрений на Западе с невозмутимым спокойствием, то совершенно иначе воспринимало это русское передовое дворянство первой четверти XIX в.; очень остро переживал эту борьбу и Пушкин в дни ранней юности.

О своем отрицательном отношении в юношеские годы к учению Церкви и тяжелом душевном состоянии при слушании богослужения Пушкин засвидетельствовал в выпускном своем стихотворении «Безверие» (1817). Автобиографические моменты этого стихотворения неосновательно отрицались многими критиками:

Во храм ли Вышнего с толпой он молча входит,
Там умножает лишь тоску души своей.
При пышном торжестве старинных алтарей,
При гласе пастыря, при сладком хоров пенье,
Тревожится его безверия мученье.
Он Бога тайного нигде, нигде не зрит,
С померкшею душой святыне предстоит,
Холодный ко всему и чуждый к умиленью,
С досадой тихому внимает он моленью
[27].

Стихотворение «Безверие» показывает духовное состояние поэта в юности. Свои юношеские переживания он вспомнил в 1830 г. и отразил в стихотворении «В начале жизни школу помню я», когда стоял уже на совсем других позициях. Эти два автобиографических произведения лиры Пушкина дополняют друг друга, но по своей духовной настроенности они полярны.

В стихотворении «Безверие» одна строка позволяет утверждать, что тяжелые переживания «юноши» связаны с конкретным храмом: «Во храм ли Вышнего с толпой он молча входит...».

В какой же храм мог Пушкин-лицеист входить «с толпой»? Конечно, не в дворцовую церковь Воскресения, куда доступ «толпе» был закрыт, а именно в церковь Знамения, которая в лицейские годы Пушкина была приходской, а «толпу» в нее привлекала чудотворная икона.

Возможно и другое толкование, что словом «толпа» Пушкин, потерявший веру, подчеркивал свое несогласие во взглядах и верованиях с необразованным народом, но более вероятно, что это слово в «Безверии» Пушкин употребил в прямом смысле: он вспомнил о толпе, в которой стоял при посещении Знаменской церкви.

И все же, вера великого поэта, претерпев всевозможные треволнения юности и дальнейшие жизненные испытания, окрепла и утвердилась в зрелом возрасте.


Источник: Васильев В.А. Духовный путь Пушкина. – (Катакомбы XX века). М.: Sam & Sam, 1995. С. 169-192.


ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Благой Д Д. Творческий путь Пушкина (1826-1830). - М., 1967. С. 446.

[2] Письмо А.Н. Гончарову от 7 июня 1830 г. XIV, № 495.

[3] «Поэт и толпа», 1828. III, 141.

[4] «Мадонна», 1830. III, 224. Текст стихотворения дается здесь в орфографии первой его публикации в альманахе «Сиротка», 1831 г.

[5] Беловой автограф с поправками Пушкина, а также вариант белового автографа см.: Пушкин. Полн. соб. соч. III, 828-829 (АН). «Владычица» – читаем в беловом автографе, подписанном 8 июля, вместо «Пречистая», как напечатано в альманахе «Сиротка». III, 828 (АН); «Пречистая и с Ней играющий Спаситель» – находим в варианте белового автографа в альбоме Ю.Н. Бартенева. III, 829 (АН).

[6] «И.И. Пущину», 1825. Отброшенные при второй редакции (1826) стихи. III, 581.

[7] «Второй том "Истории русского народа Полевого"», 1829. XI, 127.

[8] Благой Д.Д. 1829. Творческий путь Пушкина (1826-1830) - М., 1967. С. 446.

[9] Письмо Н.Н. Пушкиной от 21 августа 1833 г. XV, № 838.

[10] Академик В.В. Виноградов указал, что выражение «гений чистой красоты» было заимствовано Пушкиным у В.А. Жуковского, который употребил его при описании «Мадонны» Рафаэля в письме из Дрездена в Москву.

[11] «Сцены из рыцарских времен». «Замок Ротенфельда». Песнь Франца «Жил на свете рыцарь бедный», 1835, VII, 213.

[12] «Второй том "Истории русского народа" Полевого», 1829. XI, 125.

[13] Анненков П.В. Материалы для биографии Пушкина. 2-е изд. - СПб, 1873: «Жуковский в IX томе посмертного собрания сочинений Пушкина 1841 года... сбил вместе три стихотворения, написанные терцинами... и дал им произвольное название "Подражание Данте"».

[14] Пушкин оставил в своей лирике свидетельство, что он читал Данте в 1829 г., во время своего путешествия в Арзрум (111, 170):

«Зорю бьют... из рук моих
Ветхий Данте выпадает...»

[15] Лемус В.В., Турова Е.А. Город Пушкин. - М., 1954 (Памятники русской художественной культуры). С. 71. фотография фонтана «Молочница» в Царском Селе.

[16] «Царскосельская статуя», 1829. III, 231.

[17] «В начале жизни школу помню я», 1830. III, 254-255.

[18] Там же, с. 862. Отрывок чернового текста.

[19] Пушкин А.С. Полн. собр. соч., 1936. Изд. «Академия», под ред. Ю.Г. Оксмана. Т. 1. С. 780. Варианты и комментарии.

[20] «Изобразительное искусство подчеркивает женственность образа Диониса...», – пишет Тренгени Вальдапфель Имре в книге «Мифология». М. -Д., 1959. С. 254.

[21] Сочинения А.С. Пушкина в одном томе. Под ред. М.А. Цявловского и С.М. Петрова, ОГИЗ, 1949. С. 876.

[22] Яковкин Илья. История села Царского. 1829-1831. Ч. 1-3. См. также: Сабуров Я. Царскосельский сад. «Московский Вестник», 1830. Ч. 5. № XVII-XX. С. 149.

[23] Миллер П. Встреча и знакомство с Пушкиным в Царском Селе. Из воспоминаний лицеиста за 1831 год. «Русский архив». Т. III. С. 232-234. Вопросы Пушкина: «Что ваш сад и ваши палисадники? А памятник в саду поддерживаете?» Об этом памятнике вспоминает также лицеист Белуха-Кахановский: «В собственно лицейском саду лежала скромная, в кустах сирени, мраморная доска с надписью». Воспоминания царскосельского лицеиста IV выпуска. «Русская старина», 1890. Март. С. 834.

[24] Цвинев Иоанн. Описание царскосельской иконы «Знамение». - СПб., 1865.

[25] Имеется в виду черновик, написанный в 1825 г.

[26] Стихотворение «Воспоминание в Царском Селе» датировано поэтом 14 декабря и написано, можно сказать почти с полной достоверностью, к годовщине Лицея, но с опозданием.

[27] «Безверие», 1817. I, 243. Стихотворение было прочитано Пушкиным на выпускном экзамене по русской словесности 17 мая 1817 г.


6 Июня 2019

< Назад | Возврат к списку | Вперёд >

Интересные факты

Начало строительства Каличьей башни Лавры
Начало строительства Каличьей башни Лавры

4 июня (22 мая) 1759 года в Троице-Сергиевой Лавре началось строительство Каличьей башни (1759–1778). Строилась она по проекту московского архитектора И. Жукова на деньги, сэкономленные при возведении колокольни (РГАДА. Фонд Лавры. Балдин В.И. - М., 1984. С. 210) (Летопись Лавры).

Первая Пасха
Первая Пасха
21 апреля 1946 г., в праздник Светлого Христова Воскресения, в Троице-Сергиевой Лавре состоялось первое после 26-летнего перерыва праздничное богослужение. С этого дня в Троицкой обители был возобновлен богослужебный круг церковного года... 
Первый благовест Троицкой обители
Первый благовест Троицкой обители
20 апреля 1946 года в Великую Субботу Страстной седмицы из Троицкого собора в Успенский собор Лавры в закрытой серебряной раке перенесены мощи Преподобного Сергия. В 23.00 часов вечера того же дня впервые за четверть века с лаврской колокольни раздался благовест...
Визит великой княгини Александры Петровны Романовой
Визит великой княгини Александры Петровны Романовой
20 апреля 1860 г., по свидетельству исторических хроник, в Троице-Сергиеву Лавру, по дороге в Ростов, прибыла великая княгиня Александра Петровна Романова, известная своей обширной благотворительной деятельностью...
Первое богослужение в возрожденной Лавре
Первое богослужение в возрожденной Лавре
19 апреля 1946 г. в возвращенном братии Троице-Сергиевой Лавры Успенском соборе прошло первое богослужение – утреня Великой Субботы с обнесением Плащаницы вокруг собора...