О духовном антиномизме личности о. Павла Флоренского

О духовном антиномизме личности о. Павла Флоренского

Диакон Сергий Трубачев. Избранное. Статьи и исследования. Москва. Прогресс-Плеяда 2005

В поминальном слове об о. Павле Флоренском давний друг его о. Сергий Булгаков проницательно указал на глубин­ную особенность его мировоззрения и творчества: «... в о. Пав­ле встретились и по-своему соединились культурность и цер­ковность, Афины и Иерусалим», — иными словами, язычес­кая мудрость и христианское благовестие, знание и вера, мирс­кая культура и храмовое служение. Метафорически высказан­ное определение обнажает духовный антиномизм личности о. Павла, миросозерцание, в котором эллинизм и христианство входят как важнейшие слагаемые, как истоки его философии, образующие некое единство и укорененность интеллектуально-психического склада в эллинско-христианском мирочувствии.

Сам Флоренский высказывался об этой укорененности и родовом наследии отцов достаточно определенно: «Я не реа­лист, я эллин, египтянин, пуниец, кто хотите, но не нашего вре­мени сын, и признаю речи лишь священные, скрывающие убо­жество мира, а не размазывающие кал/грязь человечества по всему лицу земли» (из письма В.В. Розанову 8.II. 1913) .

В чем же проявлялось это «наследие родовое», эта неиз­бывная память о предках, остро и порой трагически переживаемая? В осознании своего священного призвания и утрате его родом. Флоренский с юности ощущал в себе «костромское» начало, корни рода, погруженные в священство.

Вспомнить стараюсь я, деды, моленья печали и радости, вспомнить хочу шелест свитков и речи священные, вспомнить напрасно влекусь я слова бого-вещие, временем стертые.

(Костромская сторона / /В Вечной лазури.

Сергиев Посад. 1907. С. 8).

И как возмездие за оставление священства — «Рок на­вис над нашим родом <...> Роковое — то, что все желанное, все дорогое оказывается недостижимым <...> в этом оставле­нии семейного священства ради науки — π ρ ω τ ο υ φ ε υ δ ο ζ [прин­ципиальная ошибка] всего рода <...> пока мы не вернемся к священству, Бог будет гнать и рассеивать все, самые лучшие, попытки» (из письма В. В. Розанову 28.V.1910. — см.: Флоренский Павел, свящ. Детям моим. Воспоминанья про­шлых дней. М., 1992. С. 279).

Роковое предопределение тут сродни древнему понятию Судьбы, Рока, обрекающего человека на неизбежные страда­ния и крушение всех стремлений, если он изменил своему ро­довому предназначению. Когда в жизненной судьбе о. Павла произошло возвращение рода к священству и этим вхождени­ем в храм ведомого Бога внутренне преодолевалась антитеза язычества и христианства, вынужденное оставление священнослужения воспринималось им как вмешательство враждеб­ных таинственных сил в определение его личной судьбы.

Что же влекло его к античности, что роднило с эллинс­ким мирочувствием? Воздействие античной культуры на ми­ровоззрение Флоренского прослеживается с юности: от чте­ния Гомера и путешествий по горному Кавказу — до соприкос­новения с античной философией в семинаре С. Н. Трубецкого, от раннего погружения в платонизм — до вступительной лек­ции «Общечеловеческие корни идеализма» в Московской ду­ховной академии. Но прежде чем античность вошла в его со­знание как прародина «любомудрия», она стала живым объек­том эстетического переживания.

Свое юношеское мироощущение Флоренский сближал с воздействием музыки Бетховена, уподобляемой им по твор­ческой мощи титанам древности. По его словам, он «рано ус­лышал в Бетховене эту бесконечно родную себе стихию тита­низма <...> ибо образы Прометея и Титанов с детства я чув­ствовал своими» (Флоренский Павел, свящ. Детям моим. Воспоминанья прошлых дней. - М., 1992. С. 147).

Термин «титанизм» применительно к античной мифоло­гии и древнегреческой трагедии таит богоборческую сущность. Прометей, титаны отожествляются им с богоборческими сила­ми, проявляющими такую творческую мощь, которая стремится противопоставить себя Божественному творческому началу.

И поразительно, что ощущения этой личностной силы, обнаруживающей себя в бунте против над-личного, он пере­жил в себе еще в детском богоборческом противостоянии, в скрытом внутреннем бунте [против Бога], присваивая себе право преступить Его Божественную волю, противопоставляя ей свое «я», свое «хочу» и «могу». Это крайнее направление субъективной воли, соперничество с Творцом осознается им трагически — таков же дух античной трагедии, — и в биогра­фическом плане оно относится к самому раннему этапу внут­реннего развития, окончательно преодоленному в годы напи­сания Теодицеи. «Существо трагического — в напоре и в борьбе против граней <...> Это на нем взросла античная тра­гедия. Это оно — Рок, ибо, непреложно ведя, — столь же непреложно и губит» [Флоренский Павел, свящ. <Из бого­словского наследия> // Богословские труды. Т. 17. - М., 1977. С. 139,140].

Уже в юности из своеобразных элементов общечелове­ческой культуры сложился своеобразный кодекс «жизненного поведения», обобщенный им в понятие «античной школы», школы мысли, жизненных устремлений, человеческих отноше­ний. «У каждого человека есть своя тенденция жизни, и что бы он ни делал, для него оно внутренне осмысливается через соотношение с этой тенденцией, этой красной нитью жизни... Долго вглядываясь в себя, я наконец нашел свою тенденцию. Сказать если несколько образно, это будет "античная школа" <...> С тех пор, как я помню себя <...> эта идея, эта задача, эта тенденция к высшим человеческим отношениям живет во мне, бьется с каждым биением сердца; ею я дышу, ею пита­юсь, она так прочно сидит во всем моем организме, в душе и в теле, что извлечь ее — значит убить меня, даже разложить меня на атомы, ибо с каждым атомом моего существа срастворена эта органическая потребность. Символически она выражается в греческой культуре и еще в музыке Бетховена» (из письма В.В. Розанову 15.IV.1909).

С годами в нем укрепляется осознание сродства с тем древним отношением к миру, когда благоговение перед жиз­нью соединяется с детским удивлением и изумлением, прису­щим равно ребенку и гению. Тяготение к эллинской ясности, к гармонии духа и тела выражалось в любви к античному искус­ству, к идеальным формам воплощения человеческого совер­шенства.

Флоренский глубоко воспринял эстетическую сущность эллинской культуры — устремление к истине через прекрас­ное. Присущий ему эстетизм наполняется творческим пережи­ванием образов древнегреческого искусства, воплощенных в скульптуре: «Скульптура сладко волнует сердце <...> Антич­ные статуи стоят перед душой моей как чистые нетленные об­разцы, как эфирные тела, но они для меня не как осуществлен­ные деятельности, а трансцендентные премирные реальности» (из письма В. В. Розанову).

По воспоминаниям Марии Владимировны Фаворской, Павел Александрович говорил о себе: «Я чувствую всем моим существом глубокую связь с древними греками, греками ва­зовой живописи».

Современников поражал внутренний вид его рабочей ком­наты. По стенам ее возвышались до потолка закрытые шкафы, наполненные книжными сокровищами. На дверцах шкафов на­против окон, выходящих на Лавру, укреплены в деревянных рам­ках репродукции греческих скульптур из музеев Рима. Среди них, вспоминал Л. Жегин, «большое фото греческого барелье­фа. Это было изображение обнаженной девушки, играющей на свирели [двойном авлосе — С. Т.], с так называемого "ал­таря Людовизи". Вещь редкой красоты. Но это как-то мало вязалось с комнатой православного священника».

Домашнюю жизнь о. Павла отличало преодоление быта. В убранстве дома, в повседневном укладе различимы символы над-временного. Просторную комнату украшает камин с ба­рельефом на античные мотивы («Выбор Амура»), в кабине­те — посмертная маска отца, голубкинский бюст В.Ф. Эрна, одухотворенные лики античных скульптур. Но в то же время центр притяжения — иконы: Софии Премудрости Божией, Бо­гоматери Иерусалимской (массивный образ XVI века, одно время стоял на мольберте в столовой).

В размеренном семейном обиходе почитаем культ домаш­него очага, простейшая утварь приобретает значение символов жизни, отличаясь от священной лишь степенью иерархической зависимости. Дух античности царит в его доме под покровом православных обычаев и христианской обрядности.

Другой вещественный знак внутренней связи с антично­стью — греческие монеты. Коллекция монет, подаренная Фло­ренскому Розановым, скрепила их интерес и влечение к антич­ности этим собранием миниатюрных произведений искусства. Флоренский ценил полноту и конкретность жизненных впе­чатлений, составляющих основу как научных, так и философс­ких и, тем более, поэтических представлений. Античные моне­ты — видимый, вещественный знак культуры древнего мира с запечатленной в нем символикой — становились источником познания, данным в чувственно-осязаемой форме. Соприкос­новение с подлинным материалом античной культуры, сохра­няющим в художественных символах народные верования, представления, возвращало время, открывало душу явлений, переживалось им как «соприкосновение с реальностью». «Мо­неты дают столько вдохновения и питания, — писал он В.В. Розанову, — что каждому должно бы иметь их сколько-нибудь у себя дома или в легко доступном музее» (16.III.1914) «Монеты из Тарса мне дороги по моему имени — апостола Павла, через него и я каким-то корнем залез в Тарс» (15.III.1914).

Письма П.А. Флоренского о символике монет — цен­нейший, еще не изученный материал, дополняющий его лек­ции по истории античной философии. В.В. Розанов мечтал издать монографию «об античных монетах, с включением в нее этих писем, как совместный итог размышлений и художествен­ных созерцаний, объединяющих друзей в любви к конкретно­му, к корню, к корню личности, истории, бытия, знания» (П.А. Флоренский В.В. Розанову, 26.Х.1915)

«Мир умолкнул, толпы нет: на нас глянула жизнь из-за двух тысяч лет, и завороженные ею мы ничего не видим и не слышим в юдоли грешной», — писал восхищенный Розанов из­дателю «Вешних вод» М. Спасовскому.

Отзвук античности слышал о. Павел и в «древних как мир» церковных напевах, а в совершении храмового действа видел синтез искусств, преемственно сохраненный от глубокой древности. Нечто сходное по воздействию с эстетикой древ­негреческого театра почувствовал он в представлении куколь­ного театра Ефимовых на лужайке Красюковки — красивей­шем уголке Сергиева Посада, где непосредственное участие собравшихся зрителей — детей и взрослых — напоминало эмо­циональную вовлеченность народа в театральное действо под открытым небом Древних Афин. В Предисловии к «Запис­кам петрушечника» в разъяснение проводимой параллели он утверждал, что «Ефимовы сумели использовать для постанов­ки луг и рощу, сделав актерами всех зрителей, и что тут осуще­ствлена исходная форма эллинской трагедии», постановщики заставили «смотреть на отгороженный кусок природы как на праздничную орхэстру». Более того: «Это представление на­чинается игрою, но далее — врастает вглубь жизни и граничит то с магией, то с мистерией». Так возвращением к античному театру масок и синтетическому действу, где соучаствуют акте­ры и зрители, преодолевается современный кризис театра, а театр вводится «в общественную жизнь» (см.: Ефимов И. Об искусстве и художниках. - М., 1977. С. 170—171).

О силе жизненных впечатлений, рождающих неожидан­ные ассоциации с образами античности, мы узнаем из письма Н.Я. Симонович-Ефимовой, увлеченной рассказом Флорен­ского о поездке летом 1931 года в Керчь: «Павел Александро­вич написал отчет о своей поездке на юг, он был в Мариуполе (описан Пушкиным в «Цыганах»), видел курган в степи, все как есть. Потом был в Керчи; город набит древностями. Гре­ция! Есть домик маленький с фресками в куполе — гранаты и лепестки роз (символ смерти и возрождения), голова Демет- ры, похищение Персефоны — прекрасно. Показывают это ста­ричок и старушка, вроде Филемона и Бавкиды. Они развели чудесный цветник перед этим домиком — "отделением" Элев- зинских мистерий» (Симонович-Ефимова Н.Я. Записки ху­дожника. - М., 1982. С. 142).

Видеть реалии народной жизни, далекое, но влекущее к себе подобие священной античности, дано тому, кто возрос, ощущая свою причастность миру эллинской красоты и мудро­сти, кто сохранил душевный трепет перед светлыми образами гомеровского эпоса, кто пережил платоновское учение о душе как откровение о высшей реальности.

В религиозном мировоззрении древних эллинов Флорен­ский видел отражение общечеловеческих представлений, а в философии Платона — учение о сущности вещей, указующее на вечные прообразы, познаваемые в акте творческого озаре­ния, именуемого эросом. «Кто <...> не испытывал, как растут крылья души? Кто не знает, как подымается она к непосред­ственному созерцанию того, что от будничной сутолоки задер­нуто серым покровом облак? Кто с помощью эроса не проникал в недоведомые рассудку глубины познания? Кому не от­крывалась иная, лучезарная действительность, где, лицом к лицу, вдохновенный встречает вечные про-образы вещей? Кто не переживал, как рушится и падает непроходимая стена меж­ду субъектом и объектом, — как Я выходит за пределы своего эгоистического обособления, как открытою, широкою грудью вдыхает оно горный воздух познания и делается единым со всем миром?» (Общечеловеческие корни идеализма. - Сергиев-Посад, 1909. С. 6)

Уже в годы преподавания в Духовной академии, истин­ным родоначальником которой он называет Платона, основа­теля Афинской академии, о. Павел объясняет свою привержен­ность античности духовной преемственностью православия от его греческих корней, уходящих к Платону. «Ухожу все более в античность, — признается он Розанову, — Греция — вот пред­варение православия, "наше"; удивительно какие глубокие и органические связи, — и формальные, внешние, и, главное, по духу, по существу <...> Греция — это мы, в нашем лучшем, это наша душа» (из письма В.В. Розанову 25.XI.1913).

Неутоленная жажда обрести любящего Друга нашла выражение в поэтическом цикле «Звездная дружба», «На мотив из Платона» (см.: В Вечной лазури. - Сергиев Посад. 1907. С. 11).

А.Ф. Лосев, сопоставляя свое понимание платонизма с пониманием Флоренского, отмечал у него большую духовность, сближение с христианским созерцанием лика. Действительно, прозрения Платона претворены у Флоренского в пережива­ния любви, исполненные религиозного смысла: filia — «мост к небу». Именно так воспринимается почти исповедальная за­пись (в исследовании «О типах возрастания») о благодатном воздействии Друга и созерцаемого в нем Ангела-хранителя, слова ее звучат как ответ на тоскующий призыв мольбы «най­ди меня, найди меня», и становится очевидным то внутренним образом постигнутое единство, в котором воспринял о. Павел платоновский образ любви, возвышающийся до любви Ново­заветной.

«Мне казалось, что я плаваю в каком-то нежно-сияю­щем море благодати: будто неземная сила любви льется в по­мощь мне широкими потоками света, баюкает и оживляет меня, наполняя светоносною водою живою все существо... После того прошло вот уже несколько месяцев, но до сих пор звучат в ушах у меня отголоски какой-то все-умиряющей музыки, до сих пор еще разрывается грудь от радости, и восторг душит меня. До сих пор еще чувствую струю благодатной силы» (Оттиск из № 7 «Богословского Вестника» за 1906 год. С. 38).

Сложность внутреннего мира Флоренского нельзя по­нять, обращаясь к методам рассудочного анализа. То, что вос­принимается как взаимоисключающее, в действительности вхо­дит в целостное миропонимание. Противоречие не является фактором взаимоотрицания: на разных уровнях оно открывает свойства предмета исследования, антиномически сопряженные, и только в единстве их постигается истинное. Антиномии ха­рактеризуют его метод познания: «Видеть в иррационально­сти рациональность и в рациональности — иррациональ­ность всегда было темою моей мысли и всей жизни. Или, иначе, я всегда жил тем, что старался соединить во что- то невиданное рациональность и иррациональность, конеч­ность и бесконечность... Идея антиномии, проходящая че­рез всю работу [Столп и утверждение Истины, — С. Т.] крас­ною нитью, есть, кажется, самая точная характеристика моей души: сладость противоречия» (из письма В.В. Ро­занову 10.V.1909).

Обращаясь к фазам личностного становления о. Павла, мы также обнаруживаем антитезы переплетающихся внут­ренних стремлений. Было бы непростительным легкомыслием принять или отвергнуть одну из жизненных тенденций в ущерб другой. Погружение в языческую античность обнажает корни народного мировосприятия, того восприятия, которое прозре­вает «душу вещей», а христианское миропонимание исполнено любви к твари, ибо и тварь «стенает и мучается доныне» (Рим. 8:22) и жаждет освободиться от власти телесной смерти.

В язычестве он различает не только его афеистическую оболочку, но и устремление к Неведомому Богу, чей жертвен­ник в Афинах дорог ему как прообраз христианского служения Богу Ведомому. Платонизм — это цветок, возросший на почве народного магизма, и платоновское учение об идеях-сущнос­тях возводит разум к идее Единого Бога Истинного. В таком понимании культура до-христианской античности в ее просвет­ленном художественном выражении видится залогом преобра­жения человека и всей твари, того чаемого преображения, ког­да будет «Новое небо и Новая земля» (Апок. 21) и явится Небесный Иерусалим, возвещенный в Откровении Иоанна Богослова.

В личности о. Павла благодатно соединились знание и вера, «Афины и Иерусалим». «Я уразумеваю веру свою. Я вижу, что она есть поклонение "Ведомому Богу", что я не только верю, но и знаю. Границы знания и веры сливаются. Тают и текут рассудочные перегородки, весь рассудок претворяется в новую сущность» — так определил он свою духовную антиномичность. (Столп и утверждение Истины. - М., 1914. С. 62).

Символично само служение о. Павла в храме Приюта сестер милосердия Красного Креста, обращенном на Запад, на Лавру преподобного Сергия. Отец Павел в 1916 году запи­сал: «Церковь, в которой я так знаменательно определился, оказалась направленной не на восток, а на Запад, не есть ли и это знамение моего интереса к язычеству, к античности. Тут мне дано, кроме символического значения, еще и созерцание красоты: заката и Лавры». Лавра же воспринималась им как образ Иерусалима горнего: «...Милосердный Господь дал мне стоять у Своего Престола. Вечерело. Золотые лучи ликовали, и торжественным гимном Эдему звучало Солнце. Безропотно бледнел Запад — к Западу был обращен Алтарь, расположен­ный высоко над землею. Гряда облаков простиралась над Лав­рой, — как нить жемчужин <...> и Лавра высилась как Гор­ний Иерусалим <...> Тайна вечера соединялась с тайною утра, и обе были одно <...> Эти две тайны, два света — рубежи жизни. Колыбель — гроб, и гроб — колыбель. Рождаясь — умираем, и умирая — рождаемся <...> Эти же тайны, тайна Вечера и тайна Утра — грани Времени. Так гласит о том вели­кая летопись мира — Библия» (На Маковце, 1913). [См.: Со­брание сочинений: В 4 т. - М., 1999. Т. 3(1). С. 32, 33] [конец 1980-х].


STSL.Ru


30 Мая 2019

< Назад | Возврат к списку | Вперёд >

Интересные факты

Распоряжение императрицы
Распоряжение императрицы

Летом 1732 года в Троице-Сергиевой Лавре шло строительство каменной церкви «над гробом святаго преподобнаго Михея Радонежскаго, ученика святаго преподобнаго отца Сергия…». Возвести храм распорядилась императрица Анна Иоанновна во время своего последнего визита в обитель.

Публичное наказание на Красногорской площади
Публичное наказание на Красногорской площади

29 июня (н. ст.) 1746 года на Красногорской площади перед въездными в Лавру Успенскими воротами состоялось публичное наказание плетьми нескольких человек. Они были пойманы с чужим имуществом 18 мая, на следующий день после сильнейшего в истории города пожара. Приговор вынес Учрежденный Собор Лавры. Он имел право административной и судебной (кроме уголовных дел) власти над жителями окружавших обитель Троицких слобод.

Новая паперть Успенского собора
Новая паперть Успенского собора

28 июня (н. ст.) 1781 года началась разборка старой паперти перед Успенским собором. Ее планировалось заменить каменным крыльцом в соответствии с фасадом, утвержденным владыкой Платоном. Строительство крыльца завершилось в сентябре того же года

В память о спасении императора
В память о спасении императора

28 июня (н. ст.) 1868 года наместник Лавры архимандрит Антоний освятил устроенный в Вифании при митрополичьих покоях домовый храм в честь Нерукотворенного Спасова образа. Надпись над входом гласит: «Устроися храм Всемилостивого Спаса в память двукратного дивного сохранения от опасности Государя Императора Александра Николаевича 1866 г. Апреля 4-го и 1887 г. Мая 25-го дня».

Пожар в Деулине
Пожар в Деулине

15 (27) июня 1865 года в селе Деулино сгорела деревянная церковь во имя преподобного Сергия Радонежского. Она была сооружена в 1619–1620 годах архимандритом Троицкого монастыря преподобным Дионисием (Зобниновским) в память заключенного в селе в 1618 году перемирия между Россией и Польшей.