Московская духовная академия и Московский университет в XVIII – начале XX веков

Московская духовная академия и Московский университет в XVIII – начале XX веков

Историк, изучающий высшее образование в России в XVIII-XIX веках, не может не признать глубокое внутреннее единство, которое существовало в этот период между Московской духовной академией и Императорским Московским университетом. Это единство наглядно проявлялось в большом количестве личных взаимосвязей и пересечений между деятелями главной светской и главной духовной высшей школы в Москве, их профессорами и студентами. Но помимо общности на персональном уровне у истории Московской духовной академии и Московского университета есть и более глубокое единство: и то, и другое учреждение воплощали в своем возникновении и последующей деятельности ключевые этапы развития университетской идеи в России.

MV_Lomonosov.jpg 
Михаил Васильевич Ломоносов (1711-1765)

При этом важно осознать, что Московская духовная академия является именно старшей сестрой Московского университета. Их основание относится к различным эпохам в истории России. Академия возникла на рубеже XVII-XVIII веков, в период ожидания глубоких перемен в русском обществе, многие проекты которых тогда уже назрели, и среди них – развитие высшего образования. Университет в России появился в середине XVIII века, в эпоху Просвещения и апеллировал к уже накопленному историческому опыту по созданию высших учебных заведений, как в России, так и в Европе. Можно абсолютно правомерно утверждать, что без полувековой деятельности академии, предшествовавшей основанию университета в Москве, последний никогда не смог бы возникнуть и утвердиться на русской почве.

Конкретные исторические свидетельства, подтверждающие это, будут рассмотрены дальше, но прежде следует подчеркнуть и другую мысль – именно основание Московской академии послужило первым опытом воплощения в России университетской идеи, заложило фундамент развития университетского образования в нашей стране.

mosc_pict_6_24.jpg 
Старое здание Московского университета

Университет как форма высшего учебного заведения родился и созревал в условиях средневековой Европы. Его история представляет собой непрерывный перенос опыта открытия университетов из одной страны в другую, и в том числе из Центральной в Восточную Европу. В XIV веке здесь возникли первые лежавшие севернее Альп университеты в Праге, Вене и Кракове, в XVI-XVII веках Германия обладала уже весьма густой университетской сетью и увеличилось количество университетов на польско-литовских землях, где жило и православное население, и которые находились в тесном контакте с Россией. О том, что в нашем государстве знали о существовании университетов издавна и стремились использовать их знания, свидетельствует упоминание первого русского студента – Сильвестра Малого из Новгорода, записавшегося в 1493 году в матрикулы Ростокского университета [1], университетский опыт Максима Грека, наконец, хорошо известная посылка на учебу в высшие школы Англии, Франции и Германии восемнадцати студентов по инициативе Бориса Годунова [2].

Поэтому в конце XVII в. вопрос об открытии университета в России вполне уже стоял на повестке дня, особенно в связи с тем кружком преобразователей, сложившемся в конце царствования Алексея Михайловича, идеи которого непосредственно предшествовали петровским реформам. Одному из деятелей этого кружка, Сильвестру Медведеву, и принадлежит авторство «Привилея» Московской академии, утвержденного царем Федором Алексеевичем в 1682 году [3].

«Привилей» опирался на опыт непосредственной предшественницы – Киевской академии (коллегиума), открытой в 1632 году митрополитом Петром Могилой как православный университет еще в составе Речи Посполитой, где она успешно служила противовесом католическим университетам, поддерживаемым иезуитами. Среди ключевых университетских черт, содержавшихся в «Привилее» Московской академии – право собственного корпоративного суда, осуществляемого ее ректором (блюстителем); преподавание всего круга предметов, входивших в состав двух факультетов – философского и богословского (такова же была структура и многих католических университетов того времени), а кроме того намечалось учение «правосудия духовного и мирского, и прочим всем свободным наукам, ими же целость академии, сиречь училища составляется, быти», т.е. речь могла идти о «полном» университете, какие тогда существовали в Европе, с юридическим и (в перспективе) медицинским факультетами [4]. Финансирование академии должно было осуществляться за счет сборов с имений – так называемых фундушей, широко распространенного способа финансирования университетов в Восточной Европе. Выпускники академии, как и обладатели ученых степеней европейских университетов, получали преимущества в «чинах и званиях» на государственной службе [5]. Наконец, и само название «ака­демия» в XVI-XVII веках употреблялось в Центральной и Восточной Европе как синоним слова «университет» [6].

Можно лишь пожалеть, что «Привилей» не вступил тогда в силу во всей своей полноте. Как полагал историк С.К. Смирнов, «судя по содержанию этой грамоты, которою вводился такой обширный курс учения, по тем преимуществам, которые предоставлялись ученому сословию, по всей справедливости можно заключить, что при составлении грамоты руководствовались уставами западных университетов и академий» [7]. К той же мысли еще в 1840 году пришел Н.И. Надеждин, который в составленной им биографии Палладия Роговского писал: «Славяно-греко-латинская академия замышлена была в формах и размерах совершенно университетских» [8].

Но даже форма академии, которую она приобрела в раннее петровское время, благодаря реформе, проведенной ректором Палладием Роговским (по-видимому, первым русским ученым, имевшим степень доктора богословия), вполне сопоставима с университетской. Важно отметить, что в первой четверти XVIII века Московская академия не представляла собой сугубо церковную школу. Как и ее прообраз в Киеве, она была учебным заведением «для людей всякого чина и сана», не ограничивавшимся лишь подготовкой духовенства, но дававшим образование и людям, выбиравшим светскую карьеру, что доказывал социальный состав студентов и анализ их последующей деятельности. Так в 1720-х годах только около четверти выпускников академии получали духовный сан, значительное же их число шло на службу переводчиками, переходило в медицинские, математические, инженерные школы'. Большой процент обучающихся первоначально составляли московские дворяне, и лишь с 1726 года Синодом были введены ограничения по приему в академию выходцев не из духовного сословия, причем вопреки мнению московских властей, которые «поддерживали взгляд на Московскую академию как на общеобразовательную школу для дворян» [10]. Говоря о близости положения Московской академии в России первой половины XVIII века к университетскому, необходимо еще указать, что к ее названию иногда добавляли титул «Caesarea» – Императорская, подчеркивавший ее общегосударственное значение" [11].

Таким образом, с основанием академии в Москве впервые появилась корпорация учащих и учащихся университетского типа, которой не хватало лишь четко оформленного юридического статуса в государстве, чтобы получить общее признание в качестве университета. Обучение там давало возможность затем продолжать образование и служить в различных сферах государственной жизни, и в будущем способствовало расширению ученых связей России с Западной Европой. Перспективы Московской академии стать основой системы высшего образования в России, «для произведения в совершенство в богословии и философии со всеми частями», всерьез рассматривал, например, В.Н. Татищев в записке, адресованной императрице Анне Иоанновне [12].

Однако, в середине XVIII века в образовательной политике России наметился поворот, связанный с общим господством идей Просвещения и заключавшийся в переносе внимания на протестантские университеты, которые теперь воспринимались как образцы для создания собственных российских высших школ. Таков был и проект создания Московского университета, который рассматривался в отрыве от академии. Больше того, в планируемом университете не был предусмотрен богословский факультет, что еще больше отделяло одну, уже существующую традицию развития высшего образования от другой, еще только намечавшейся.

Но в результате это разделение не создало непреодолимой стены между двумя высшими школами в Москве – в условиях XVIII века они просто не могли жить друг без друга. Об этом, прежде всего, ярко свидетельствует жизненный путь самого основателя Московского университета – Михаила Васильевича Ломоносова. С января 1731 по ноябрь 1735 года Ломоносов учился в Московской академии [13]. Именно она стала для него тем бесценным животворящим источником знаний, ради которого он пришел пешком из Архангельска в Москву, и именно отсюда он отправится дальше обогащать свой научный и университетский опыт вначале в Петербурге, в гимназии при академии наук, а затем в Марбургском университете. Опыт организации протестантского университета Ломоносов положил в основу проекта Московского университета, утвержденного 12 января 1755 года императрицей Елизаветой Петровной. Но одновременно, он думал и о наполнении своего университета русскими профессорами и русскими студентами, и источниками и тех, и других должна была стать Московская академия.

1110513.jpg 
Доменико Жилярди. Здание Московского университета на Моховой улице. Рисунок 1820-х гг.

Можно выделить несколько «поколений» будущих ученых, которых дала Московская академия Московскому университету и без которых представить себе его научный облик просто невозможно. Первое, «ломоносовское», поколение охватывает русских юношей, пришедших в университет непосредственно после его основания.

Среди них были два ученика Ломоносова – Антон Алексеевич Барсов и Николай Никитич Поповский. Оба они с 1738 по 1748 год учились в Московской академии, откуда в числе лучших учеников, как ранее их учитель, были переведены в Петербургскую академию наук. Ломоносов лично курировал их обучение и организовал в 1753 году получение обоими степеней магистров философии и свободных искусств – первое производство в истории России производство в ученые степени. Уже тогда Ломоносов видел в них первых русских университетских профессоров и поэтому с радостью порекомендовал И.И. Шувалову для зачисления их в штат Московского университета.

Профессор российского красноречия, поэт Н.Н. Поповский прежде всего заслуживает титула преемника Ломоносова. Помимо тесных личных отношений, связывавших его с учителем, их роднит единая мысль, определявшая глубинное содержание научного творчества, единый порыв к построению самобытной российской науки.

«<...> Ломоносова приемля лирный звон, // Поповский новый путь открыл на Геликон», – так сказал о Поповском другой поэт XVIII века, воспитанник университета М.Н. Муравьев [14]. И действительно, поэзия Поповского наиболее естественно вытекает из ломоносовской традициии даже приближается к ней по силе таланта. На первой же своей университетской лекции в июле 1755 года, которую Поповский посвятил изучению философии в России, он кратко выразил самую суть ломоносовской языковой реформы в отношении к науке. «Начнем философию не так, чтобы разумел только один изо всей России, или несколько человек, но так, чтобы каждый, российский язык разумеющий, мог удобно ею пользоваться <…> Нет такой мысли, кою бы по-российски изъяснить было невозможно» [15]. Только лишь благодаря этой фразе, по единодушному мнению историков, профессор достоин навсегда войти в историю Московского университета.

В своей преподавательской деятельности Поповский преследовал цель укрепления университетского начала. Например, будучи инспектором гимназии, он первым предлагает организовать торжественное производство ее лучших учеников в студенты в августе 1758 года. На церемонии Поповский хотел сам «произвести молодых людей в благородное звание» и вручить им шпаги, т.е. символ дворянства (вводя прообраз привилегии для студентов, которой так и не смог добиться в проекте университета Ломоносов) [16].

Важное место в жизни Поповского занимала его литературная и издательская деятельность при университете. Поскольку он был единственным из профессоров университета, знавшим русский язык, то через его руки проходили все рукописи, готовившиеся к изданию в университетской типографии. Заслугой Поповского можно назвать издание в Москве (правда, по инициативе Шувалова) собрания сочинений Ломоносова – одной из первых книг, выпущен­ных университетом, а также поэмы английского философа и просветителя А. Попа «Опыт о человеке», перевод которой принадлежал Поповскому.

Все эти книги способствовали развитию русского языка как языка науки. Поэтому принципиальным требованием Поповского, высказанным еще в своей первой университетской лекции, была возможность чтения лекций по философии на русском языке. В 1758 году он предложил конференции назначить для этого своего товарища и еще одного ученика Ломоносова Ф.Я. Яремского. Но в ответ прозвучала жесткая критика немцев, утверждавших, что преподавание на латинском языке – не только основание всех наук, но «главная цель учреждения университета» [17]. К сожалению, этот спор тогда так и не был доведен до конца: в 1760 году Поповский скоропостижно умер, но на его место профессора красноречия заступил его товарищ А.А. Барсов.

В облике Барсова риторический опыт, приобретенный еще в стенах Московской академии, не менее, а, быть может, еще более явственен, чем у Поповского. Произнесенные им в торжественных собраниях Московского университета речи представляли образцы «высокого штиля», которые свободно могли соревноваться в силе и красоте выражений с церковными проповедями. В 1760-80-е годы профессор Барсов считался первым университетским «витией», которого современники даже называли «соперником и судьей» многих московских проповедников. По его собственному мнению, свою главную речь он произнес, открывая высту­пления профессоров при основании университета, и посвятив ее роли наук в их неразрывной связи с верой и высоким предназначением человека [18]. Живое ощущение литературной программы своего учителя Ломоносова, утверждавшего пользу и необходимость употребления церковнославянского языка, Барсов сохранит на всю жизнь: в выходивших под его редакцией томах «Трудов Вольного Российского Собрания» (1774-1783) он поместит рассуждение о пользе метафор, почерпнутых из церковных книг.

Барсов и Поповский были первыми из отечественных преподавателей Московского университета, встретивших здесь его первых студентов, а студенты эти также прибыли из Московской академии. Решение о таком переводе, принятое с целью поскорее начать университетские лекции и найти для этого подготовленных слушателей, последовало 3 мая 1755 года. Всего тогда в университет явились шесть студентов академии: Семен Герасимович Зыбелин, Петр Дмитриевич Вениаминов, Петр Семенович Семенов, Василий Алексеевич Троепольский, Данила Яковлевич Ястребов и Иван Алексеевич Алексеев [19].

Первые студенты провели в Московском университете ровно три года, во время которых слушали «все предлагаемые в оном науки»: российское и латинское красноречие, арифметику, геометрию, логику, метафизику, нравственную философию, естественное и международное право, всеобщую историю, языки [20]. Речь шла, тем самым, пока лишь об общей подготовке студентов, и неудивительно, что для дальнейшей подготовки по избранным специальностям некоторые из них были отправлены «доучиваться» в университеты Западной Европы, что было вполне естественно, если учесть, что система преподавания в нем находилась еще на стадии зарождения.

С.Г. Зыбелин и П.Д. Вениаминов были первыми воспитанниками Московской академии, а затем Московского университета, которые потом взошли на профессорские кафедры родной Alma mater. Они вместе с 1758 года были отправлены И.И. Шуваловым за границу, для «дальнейшего усовершенствования в науках, преимущественно врачебных». В течение пяти с лишним лет они учились в Кенигсбергском университете, где слушали философию, математику, экспериментальную физику на философском факультете, а затем анатомию, практическую медицину, физиологию, патологию, ботанику, фармацию, химию и хирургию на медицинском факультете. Ас 1763 года они продолжили учебу в течение еще полутора лет в Лейденском университете (Нидерланды). Там в 1764 году Зыбелин и Вениаминов защитили диссертации на степень доктора медицины, и летом 1765 года вернулись в Россию, где после строгого экзамена в Московском университете их допустили к чтению лекций. Вскоре Зыбелин получил звание профессора анатомии и хирургии, а Вениаминов – профессора медицинской ботаники, а позже читал химию и практическую медицину.

Особенно весомый вклад в университетское преподавание внес С.Г. Зыбелин – он занимал свою кафедру в течение 36 лет, впервые перешел к чтению медицинских лекций на русском языке, сопровождал их демонстрационными опытами и по отзыву современников принадлежал к числу красноречивейших профессоров Московского университета и один из первых много содействовал тому, чтобы создать правильный, ясный, точный и изящный язык для врачебной науки в России. Помимо преподавательской деятельности, Зыбелин начиная с 1787 года на протяжении пятнадцати лет бесплатно, «единственно из любви к месту воспитания» исполнял должность врача при университетской больнице, а помимо этого имел в Москве обширную врачебную практику и в 1771 году самоотверженно боролся с эпидемией чумы, за что был награжден орденом Святого Владимира IV степени. Свою библиотеку Зыбелин завещал Московскому университету (впоследствии она, к сожалению, погибла в пожаре 1812 года).

Биографии и остальных четверых из шести первых студентов университета, перешедших из Московской академии, представляют интерес и показывают немалые способности, проявленные юношами. Так, товарищ Зыбелина и Вениаминова, вместе с ними командированный в Кенигсбергский университет, Дан ила Яковлевич Ястребов, не окончил полного курса учебы, так как по приказу Шувалова должен был в 1762 году возвратиться в Петербург, где был зачислен в преподаватели Кадетского корпуса (директорство над которым как раз тогда принял Шувалов). Туда же для пополнения учительского состава были посланы напрямую из Москвы и еще двое студентов – Иван Алексеев и Петр Семенов: к этому времени они уже закончили обучение в Московском университете и вели занятия для учеников состоявшей при нем гимназии, а также помогали издавать книги в университетской типографии. Нам неизвестны подробности пребывания трех воспитан­ников Московской академии и Московского университета в Кадетском корпусе в Петербурге, но можно думать, что оно было вполне успешным: по крайней мере, один из них, Иван Алексеев, дослужился до чина капитана.

Наконец, последний из шести студентов, Василий Алексеевич Троепольский отмечен тем, что блестяще знал французский язык (который преподавал в университетской гимназии), а с 1760 года был причислен к Российскому театру – первой отечественной театральной труппе, созданной И.И. Шуваловым.

Среди первого поколения студентов Московского университета выделяются не только воспитанники Московской академии, но и Троицкой семинарии, находившейся в Троице-Сергиевой Лавре, которая в 1814 году была объединена с академией и может рассматриваться в XVIII веке как ближайшее родственное к ней учебное заведение Московской епархии. Выпускниками Троицкой семинарии были еще два представителя первого поколения профессоров Московского университета – Д.С. Аничков и С.Е. Десницкий. Оба они по окончании семинарии поступили в студенты университета. Интересно, что Аничков был сыном дворянина, подьячего Троице-Сергиевой Лавры, записанного в подушный оклад, и в 1750 году за отличную учебу по ходатайству лаврского начальства исключен из подушного оклада, а в 1755 году направлен в Московский университет. Здесь Аничков стал первым русским профессором логики и метафизики, читал лекции первоначально по философской системе X. Вольфа, позже составил собственные руководства. Для характеристики философских взглядов Аничкова важна его речь на торжественном акте 1767 года «Слово о том, что мир сей есть ясным доказательством премудрости Божией и что в нем ничего не бывает по случаю».

С.Е. Десницкий был произведен в студенты университета позже, чем Аничков, в 1760 году и уже через год командирован в университет города Глазго в Шотландии, где изучал юриспруденцию и среди других профессоров слушал лекции Адама Смита. В Глазго Десницкий в 1767 году был удостоен степени доктора обоих прав (канонического и гражданского), а, вернувшись в Москву, вступил в должность профессора всеобщей юриспруденции, сделавшись одним из самых известных и популярных среди студентов ученых Московского университета. Десницкому первому принадлежала научная постановка изучения российского права. Он выдвинул идею учреждения двух новых профессорских кафедр – для изложения российского права в теории (по европейской системе) и для практического знакомства с законами через занятия с конкретными судебными делами. Опубликованное Десницким «Представление об учреждении законодательной, судительной и наказательной власти в Российской империи» (1768) было использовано Екатериной II при составлении «Наказа». Замечательно, что в быту Десницкий слыл англоманом, придерживался многих английских традиций и даже преподавал по собственной инициативе и бесплатно для студентов английский язык.

1565b-1405336411-11.jpg 
Первое в России высшее учебное заведение  Славяно-греко-латинская академия 

Второе поколение воспитанников Московской академии, оставивших след в истории Московского университета, приходится на последнюю четверть XVIII века – время, ознаменовавшее реформу Славяно-греко-латинской академии, которая связана с именем митрополита Платона (Левшина). Известно, что одной из целей этой реформы являлось сближение академии и университета, расширение круга преподаваемых в академии наук и выравнивание учебных программ по образцам университетских. Митрополит Платон даже благословлял студентов академии посещать университетские лекции, благо, что для этого не нужно было далеко идти: основные лекционные помещения университета располагались в здании у Воскресенских (Иверских) ворот на Красной площади, а также на противоположном берегу реки Неглинной, где на рубеже 1780-1790-х годов было возведено великолепное здание университета.

В начале 1780-х годов возобновились переводы студентов из Московской академии в университет, где их принимали на полное содержание, предоставляемое благотворительным «Дружеским ученым обществом». Так, в 1782 году из 54 произведенных в студенты, 20 состояло на иждивении Общества, а среди них из Московской академии и других духовных учебных заведений (семинарий) – 14; а в 1783 году на иждивении Общества находилось 10 человек из 36 поступивших [21]. Таким путем в студенты Московского университета попали два будущих иерарха: Степан Васильевич Глаголевский, впоследствии митрополит Санкт-Петербургский Серафим, учился в Калужской семинарии, откуда в 1782 году зачислен в студенты на иждивении Дружеского ученого общества, в 1785 году перешел в Троице-Сергиеву семинарию, а в 1787 году начал преподавать в Славяно-греко-латинской академии. Вместе с ним в филологической семинарии Дружеского ученого общества занимался Матвей Михайлович Десницкий, в будущем митрополит Санкт-Петербургский Михаил, поступивший в Московский университет из Троице-Сергиевой семинарии [22].

img027.jpg 
Митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Серафим (Глаголевский)

Но по-прежнему важный вклад давала Московская академия в формирование отечественной профессуры Московского университета. Так, Андрей Михайлович Брянцев, как некогда Ломоносов, пешком пришел в Москву из Вологды, чтобы поступить в Славяно-греко-латинскую академию, а по окончании там курса богословских и философских наук перешел в студенты Московского университета. С 1788 по 1821 год он занимал университетскую Кафедру логики и метафизики и своими лекциями завоевал большое уважение слушателей. Брянцев читал курсы логики и метафизики, а с начала XIX века также нравственной философии, эмпирической психологии и истории философских систем. Он «не удовлетворялся господствовавшей тогда в школах Вольфианской философией, но и не увлекся безотчетным пристрастием к новым системам <...> Он боролся с трудностями нового немецкого языка, вырабатывал новые русские слова для передачи слушателям новых понятий; но из новых учений принимал и с убеждением передавал другим только то, в чем видел благонадежное средство к утверждению себя и других в чистой истине и доброй нравственности» [23]. Один из студентов позже говорил о Брянцеве, что «сам всеразрушающий Кант не отрекся бы признать в своем соученике брата во философии» [24].

Любимым профессором у многих университетских студентов начала XIX века был правовед Лев Алексеевич Цветаев. Он также воспитывался до 1795 года в Славяно-греко-латинской академии, откуда перешел в студенты университета и, обладая уже хорошей базой, смог быстро закончить курс и получить звание бакалавра, означавшее, что его обладатель оставлен при Московском университете для подготовки к профессорскому званию. В 1801 году куратор университета князь Ф.Н. Голицын взял Цветаева с собой в поездку по Европе, во время которой Цветаев слушал лекции в Геттингенском университете, а в Париже был избран членом Парижской академии законоискусства и присутствовал при разработке положений «Кодекса Наполеона». В результате, Цветаев стал наиболее выдающимся теоретиком права среди университетских профессоров, чьи работы были написаны под влиянием французской энциклопедической школы.

Воспитанником Славяно-греко-латинской академии в 1780-х годах, перешедшим затем в университет, был еще один профессор-правовед Московского университета Семен Алексеевич Смирнов, который на протяжении двадцати лет, с 1811 по 1832 год читал лекции по истории и теории русского права.

Обращает на себя внимание личность и еще одного воспитанника академии того же времени – Петра Васильевича Победоносцева, отца знаменитого обер-прокурора К.П. Победоносцева. В отличие от вышеназванных профессоров, он не учился в Московском университете, но поступил преподавателем университетской гимназии в 1797 году, уволившись из духовного сословия. К чтению университетских лекций по Кафедре российской словесности Победоносцев приступил только в 1811 году, в должности адъюнкта, а звание профессора получил в 1826 году. В начале XIX века Победоносцев издавал ряд журналов по русской и иностранной словесности, дидактические нравоучительные сборники. В 1820-е годы вместе с еще двумя профессорами он участвовал в подготовке первого издания речей профессоров Московского университета XVIII века с их биографиями – первом издании по истории университетского образования в России.

По своему воспитанию и мировоззрению, сформированному в Славяно-греко-латинской академии, Победоносцев оставался человеком XVIII века, которому трудно было вписаться в быстро меняющийся вокруг него мир русской литературы. Он и в 1830-х годах все также преклонялся перед авторитетами классицизма, читал лекции по старинным руководствам рубежа веков, занимаясь преимущественно изложением риторики и практическими занятиями по рус­ской грамматике и стилистике, обращая главное внимание на чистоту речи и строгое соблюдение правил. Надо сказать, что слушателями этих лекций были В.Г. Белинский, И.А. Гончаров, М.Ю. Лермонтов, И.С. Тургенев, которые вынесли из его лекций не вполне благоприятные воспоминания. В 1835 году при преобразовании Московского университета вследствие введения нового устава Победоносцев вполне закономерно прекратил преподавание и был уволен в отставку.

Интересно отметить, что воспитанники Славяно-греко-латинской академии, переходившие в Московский университет, не всегда занимались философскими или литературными науками: несколько из них на рубеже XVIII-XIX веков, как ранее Зыбелин и Вениаминов, пополнили профессуру медицинского факультета. Это были профессора терапии С.А. Немиров и В.И. Ромодановский, а также профессор анатомии И.Е. Грузинов. Все они учились в Московской академии в 1780-90-х годах. Из всех троих наиболее яркой личностью был Грузинов: он в сравнительно раннем возрасте добился получения степени доктора медицины, был отправлен попечителем Московского университета М.Н. Муравьевым в зарубежную стажировку, во время которой блестяще выучил иностранные языки и составил критические представления о разных методиках преподавания анатомии. Вернувшись в Москву в 1809 году, он стал самым молодым профессором медицинского факультета, ас началом Отечественной войны 1812 года поступил врачом в Московское ополчение, принимал участие в Бородинском сражении, где оперировал раненых, нов начале 1813 года заболел в походе и скончался от тифа.

Наконец, к данному поколению ученых, связывающих академию и Московский университет, можно отнести и М.М. Снегирева, на рубеже XVIII-XIX веков профессора нравственной философии, а также с 1810 года первого в Московском университете начавшего читать лекции по церковной истории. Снегирев учился в Троицкой семинарии и был учеником митрополита Платона, сохранившим близость к владыке в течение всей жизни [25]. Здесь стоит добавить, что авторитет митрополита Платона в Московском университете в конце XVIII – начале XIX века был непререкаем. Все русские и даже иностранные профессора университета регулярно навещали митрополита Платона, чтобы удостоиться его ученых бесед, которые регулярно завершались наставлениями в вере.

img028.jpg 
Митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Михаил (Десницкий)

Близость среды Славяно-греко-латинской академии и Московского университета этого периода можно пояснить и в социальном смысле: и там, и здесь большинство студентов происходили из духовного сословия, вели сходный образ жизни. Даже развлечения студентов были общими: так, на всю Москву гремели кулачные бои на Неглинной, в которых «сходились бурсаки духовной академии и студенты университета, стена на стену: начинали маленькие, кончали большие. Университантам помогали неглинские лоскутники» [26]. Посмотреть на это зрелище стекалось много народу. Университетские побеждали чаще и гнали бурсаков до самого здания академии.

Преобразование Славяно-греко-латинской в Московскую духовную академию и перевод последней в Троице-Сергиеву Лавру в 1814 году во многом прервал традиции ее единства с университетом, территориально оторвал студентов академии от родственной ей университетской среды. Поэтому среди последнего, третьего, поколения воспитанников академии, вступивших на кафедры Московского университета, можно назвать имена только двух ученых, ставших профессорами в 1830-е годы, в дальнейшем же Московский университет уже будет обходиться без помощи академии в выращивании новых поколений профессоров.

Речь идет, во-первых, о Николае Ивановиче Надеждине – видном философе, литературном критике и журналисте. Выходец из духовного звания, Надеждин окончил Рязанскую духовную семинарию и как ее лучший ученик был отправлен в Московскую духовную академию, где под руководством Ф.А. Голубинского и П.И. Доброхотова изучал новейшие системы немецкой классической философии (Канта, Фихте, Шеллинга), получил хорошую подготовку по языкам. По окончании академии в 1824 году Надеждину была присвоена степень магистра богословия. Пробыв два года преподавателем Рязанской семинарии, Надеждин вернулся в Москву, где устроился домашним учителем в семью Самариных, а затем, сдав экзамен при Московском университете, защитил диссертацию на степень доктора словесных наук и в 1831 году утвержден профессором по Кафедре теории изящных искусств и археологии. Надеждин впервые ввел в университетский курс изучение памятников древней Индии, Персии, Финикии, Ассирии и Вавилона. В то же время ученый полагал, что искусство – явление историческое, отражающее процесс развития общества, и поэтому много внимания уделял разбору современных произведений искусства, главными критериями для которых называл естественность и народность. Свои историко-критические взгляды на искусство Надеждин имел возможность выражать на страницах издаваемого им литературного журнала «Телескоп», в котором, в частности, впервые развернулся критический талант В.Г. Белинского. Однако, за публикацию в 1836 году «Философического письма» П.Я. Чаадаева «Телескоп» был закрыт, а Надеждин сослан. В 1840-50-е годы он обратился к этнографическому изучению русского народа, заложив важнейшие теоретические и практические подходы в этой сфере.

Другой воспитанник Московской духовной академии Сергей Иванович Баршев учился там в 1826-29 годах, и на последнем курсе как лучший ученик был переведен в Петербург, в распоряжение 2-го отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, где в это время М.М. Сперанским была разработана особая программа по подготовке новых русских правоведов. Два года Баршев и несколько его товарищей изучали юриспруденцию под руковод­ством петербургских профессоров и законоведов, а в 1831 году были отправлены в Берлинский университет к знаменитому немецкому ученому Карлу фон Савиньи, основоположнику исторической школы в юриспруденции.

По возвращении в Россию Баршев защитил диссертацию на степень доктора права и министром народного просвещения С.С. Уваровым был направлен в Московский университет на Кафедру уголовных и полицейских законов, где проработал в должности профессора без малого сорок лет. К явным заслугам Баршева относилась разработка первого в России учебного курса по уголовному праву, опубликованного в 1841 году Московским университетом. Также Баршев находился в числе основателей Московского юридического общества и был избран его первым председателем.

Во второй половине XIX века персональные связи между Московской духовной академией и Московским университетом уже не носили такого универсального характера и не были столь многочисленными, как в XVIII – начале XIX века. Тем не менее, можно выделить три предметных области, в которых эти связи были чрезвычайно сильны: это богословие, история Церкви и русская история.

img029.jpg 
Профессор протоиерей Николай Елеонский

Кафедра богословия была открыта в Московском университете в 1819 году, первоначально на факультете нравственно-политических наук, ас 1835 года – вне структуры факультетов. И с самого же первого года до ее упразднения в 1918 году эту кафедру занимали священники и богословы, имевшие прямое отношение к Московской духовной академии. Это, впрочем, совсем не удивительно, учитывая факт, что они, как правило, являлись настоятелями университетского храма, читали и публиковали свои проповеди и другие богословские сочинения, а значит, должны были представлять определенную богословскую традицию, которую давала в то время Московская духовная академия.

Первым профессором богословия Московского университета в 1819 году был назначен отец Григорий Левитский, который, хотя и учился в Петербургской духовной академии, но с 1814 года занимал должность бакалавра и преподавал в Московской духовной академии. К его произведениям относится речь, произнесенная в торжественном собрании университета 5 июля 1823 года,– «Слово о свойствах духовного просвещения». В 1824 году Левитского сменил архимандрит Иннокентий (Платонов), к сожалению, он принял должность университетского профессора уже в преклонных годах и смог исполнять ее лишь три года.

img030.jpg 
Профессор протоиерей Александр Иванцов-Платонов

В 1827 году эту должность занял священник Петр Терновский, который служил в университете на протяжении тридцати лет, и из них двадцать – в сане протоиерея и настоятеля новой домовой университетской церкви св. Татианы, возведенной в комплексе зданий на Моховой в 1837 году. Отец Петр Терновский окончил Московскую духовную академию в 1822 году со степенью магистра богословия, некоторое время преподавал там греческий язык. Назначенный профессором богословия в Московский университет, он читал курсы Закона Божия, нравоучительного богословия, логи­ки и церковной археологии. В 1837 году Синод утвердил его в степени доктора богословия (за представленный курс догматического богословия), а в 1844 году Терновский был избран действительным членом Московской духовной академии. Стоит отметить, что когда в 1850 году по распоряжению Николая I в Московском университете была закрыта Кафедра философии, то на Терновского было возложено преподавание логики и опытной психологии по программам Московской духовной академии.

В 1858 году на смену ушедшему на покой Терновскому настоятелем Татианинской церкви и профессором богословия был назначен отец Николай Сергиевский. Как и отец Григорий Левитский, он окончил Петербургскую духовную академию, но затем перешел на должность бакалавра в Московскую духовную академию. Его 34-летнее служение Московскому университету составляет одну из самых ярких страниц истории последнего. Отец Николай Сергиевский смог изменить традиционный догматический метод в преподавании богословия и начал читать его в апологетическом ключе. Этому соответствовала и активная общественная позиция отца Николая.

В 1860 году он основал духовный журнал «Православное обозрение», который редактировал до 1869 года. Журнал должен был «служить интересам веры и науки, Церкви и общества, духовной мысли и практической жизни» и издавался по благословению и при поддержке митрополита Московского Филарета (Дроздова). В проповедях, которые отец Николай Сергиевский произносил в дни великих праздников и в Татьянин день (публиковались в журнале «Православное Обозрение» в 1860-1886 годах), часто затрагивался вопрос об отношении между верой и знанием, разумом и откровением. Обращенная к утратившему духовные ориентиры русскому обществу проповедь, основанная на глубокой связи истин веры и науки, звучала в прочитанных отцом Николаем в 1871-72 годах курсах публичных лекций «Об основных истинах христианства» и «О библейской истории творения мира в связи с естественной историей». В 1879 году отец Николай Сергиевский получил звание заслуженного профессора Московского университета, а затем выведен за штат как прослуживший более тридцати лет, но продолжал преподавать в университете по личному приглашению министра.

img030...jpg 
Профессор А.И. Алмазов

В 1892-1910 годах настоятелем университетского храма и профессором богословия был отец Николай Елеонский. Как и у его предшественников, значительная часть жизни и преподавательской деятельности отца Николая была связана с Московской духовной академией, которую он окончил в 1868 году, и где в 1870-79 годах преподавал Ветхий и Новый Завет, пока не поступил на должность профессора богословия в Петровскую земледельческую академию. В 1903 году его избрали почетным членом Московской духовной академии. Основные научные труды отца Николая Елеонского относились к области экзегетики; кроме того, он живо интересовался этнографией, духовной жизнью и верованиями разных народов, откликался на многие животрепещущие общественные вопросы, в 1893-1894 годах был главным редактором миссионерского журнала «Православный Благовестник». При открытии в 1898 году Педагогического общества при Московском университете по инициативе отца Николая в его составе было организовано отделение по вопросам религиозно-нравственного образования и воспитания, которое он возглавил.

Последним профессором богословия и настоятелем уни­верситетской церкви в 1911-1918 годах был отец Николай Боголюбский, выпускник Московской духовной академии, до перехода в Московский университет служивший ректором Самарской духовной семинарии, затем профессором богословия в Московском сельскохозяйственном институте. По оценке современников, отец Николай был человеком широкого кругозора, беспристрастным и спокойным, который во время взлета студенческого движения и после него выступал с редким достоинством и тактом, влияя на лучшую часть московского духовенства самым благотворным образом. 8 ноября 1911 года в день празднования 200-летия со дня рождения М.В. Ломоносова, отец Николай Боголюбский произнес слово, в котором подчеркивал его значение для университетской науки как «двигателя духовного просвещения»: «Россия вся знает его как великого своего гражданина, отдавшего весь свой гений и все свои силы подвигам на ее преуспеяние и на приобщение ко всемирной культуре, умершего со светлыми мечтами о ее будущем духовном росте и величии».

При введении в действие в Московском университете устава 1863 года была образована самостоятельная Кафедра истории Церкви на историко-филологическом факультете. С 1872 года эту кафедру занимали воспитанники Московской духовной академии. Первым из них был священник Александр Иванцов-Платонов, известный богослов и проповедник, с 1869 года соредактор журнала «Православное обозрение». Докторская диссертация отца Александра Иванцова-Платонова была посвящена ересям и расколам первых трех веков христианства и вызвала широкий резонанс в историко-богословских кругах, на нее откликнулся, в том числе и такой крупнейший специалист, как профессор Берлинского университета Адольф Гарнак.

img031.jpg 
Профессор А.П. Лебедев

Лекции отца Александра пользовались любовью студентов, он дружил с семьей знаменитого историка, профессора и ректора Московского университета С.М. Соловьева. По своим общественным взглядам Иванцов-Платонов был близок к славянофилам, отстаивал идею единства науки и религии в поисках истины. Он издал письма А.С. Хомякова к Пальмеру и ряд духовно-публицистических трактатов о современных церковных вопросах, а также критических статей о новых произведениях иностранной и русской богословской литературы. Большая часть его статей печаталась в журнале «Православное обозрение». По оценке Вл. С. Соловьева, «это был человек необыкновенно впечатлительный к нравственным мотивам, с большим чувством собственного достоинства соединявший редкую внимательность к чужим потребностям и нуждам».

После ухода из жизни отца Александра Иванцова-Платонова Кафедра истории Церкви Московского университета в 1895 году перешла к А.П. Лебедеву, который к этому времени уже в течение 25 лет читал курсы лекций по церковной истории в Московской духовной академии. Надо сказать, что преподавание в академии Лебедев прекратил уже год спустя, а вот чтение лекций в университете продолжал до самой своей кончины в 1908 году. Главным научным трудом Лебедева был 10-томный цикл работ по истории Восточной Церкви с ее возникновения до настоящего времени, аналогичного которому не было не только в российской, но и в иностранной литературе.

Последним профессором истории Церкви в Московском университете в предреволюционные годы (1912-1917) был А.И. Алмазов . Его основные научные изыскания связаны с историей таинств и дважды удостаивались премии митрополита Макария (Булгакова). Многие годы Алмазов служил профессором Новороссийского университета, в 1912 году переехал в Москву, а в 1914 году, оставаясь профессором Московского университета, был назначен и профессором Московской духовной академии. Последующая судьба ученого трагична: в 1917 году он уехал на юг России, где располагался центр белого движения, и спустя три года умер в Одессе, не дождавшись парохода, который должен был увезти его в эмиграцию.

Наконец, завершая обзор ученых, связывавших во второй половине XIX – начале XX века Московский университет и Московскую духовную академию, невозможно обойти вниманием фигуру крупнейшего русского историка Василия Осиповича Ключевского, который с 1871 по 1906 год читал лекции в академии, а с 1879 года занимал Кафедру русской истории Московского университета.

img031...jpg 
Академик, профессор МДА В.О. Ключевский

Магистерская диссертация Ключевского «Древнерусские жития святых как исторический источник» (1871) явилась научным подвигом ученого, кропотливо изучившего около пяти тысяч житийных списков. В последующих работах Ключевский освещал многие проблемы русской церковной истории, особенно применительно к XVI-XVII векам. Но не менее важными событиями для развития как церковной, так и светской исторической науки являлись отдельные выступления Ключевского, в частности, его речь на акте Московской духовной академии, посвященном 900-летию Крещения Руси «Содействие Церкви успехам русского гражданского права и порядка», в которой историк выделял гражданские заслуги православия, которое через воспитание верующих постепенно и «таинственно» обновляет и перестраивает гражданское общество. К другим важным речам Ключевского, исполненным глубокого духовного смысла, относятся «Значение преподобного Сергия Радонежского для русского народа и государства» и «Добрые люди древней Руси» – в последнем произведении Ключевский впервые в отечественной историографии показывает, что героями русской истории могут быть не только великие деятели, преобразователи, завоеватели, бунтовщики и т. д., но и простые люди, весь смысл жизни которых устремлен к добру и направлен наследование заповедям Божьим.

Пребывание Ключевского на Кафедре русской истории составило целую эпоху и для Московского университета, и для духовной академии. Следует отметить, что после себя историк оставил ученика – Михаила Михайловича Богословского, который с 1908 года продолжил чтение в МДА лекционного курса Ключевского, а в 1912 году, после смерти учителя, принял и его кафедру в Московском университете.

Итак, двухвековое совместное служение Московской духовной академии и Московского университета на ниве высшего образования России показало, сколь много общего было и в их задачах, и в конкретной деятельности, и в людях, которые ее осуществляли. И только бурные революционные события смогли на несколько десятков лет прервать эту общую миссию по просвещению России.


ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Die Matrikel der Universitat Rostok. Bd.l. 1419-1499. Rostock, 1889. S. 267. Эта запись была обнаружена историком из ГДР Г. Раабом (Raab Н. Die Anfange der slawischen Studienim deutschen Ostseeraum unter besonderer Beriicksichtigung von Mecklenburg und Vorpommern // Wissenschaftliche Zeitschrift der Ernst Moritz Arndt-Universitat Greifswald. Gesellschafts-undsprach-wissenschaftliche Reihe, Nr. 4/5 (1955/56). S. 359), сделавшим два взаимоисключающих предположения: либо о связи Сильвестра Малого с распространявшейся тогда на Руси т. н. «московско-новгородской ересью», имевшей западные корни, либо о посылке его в Европу архиепископом Новгородским Геннадием в ходе работы над переводом Библии. Об обучении русских переводчиков в Европе конца XV – начала XVI века см. также: Gouzevitsch I. Le transfer! du savoir technique et scientifique et la construction de l'Etatrusse // Bulletin de la Societe des Amis de la Bibliotheque de l'Ecolepolytechnique. № 33 (2003). S. 22.

[2] См. – Арсеньев А.В. История посылки первых русских студентов за границу при Борисе Годунове. СПб., 1887; Кузнецов Б.И. «За наукой в чужедальние края»: первые русские студенты за границей // Родина. 2000. № 10. С. 34-38.

[3] Встречающееся в литературе указание, что автором текста «Привилея» был Симеон Полоцкий – учитель Сильвестра Медведева и самого царя Федора Алексеевича, следует считать ошибочным – см.: Богданов 1989. С. 82.

[4] Цит. по: Богданов 1989. С. 82. «Привилей» Московской Академии, впервые опубликованный Н.И. Новиковым в 6-м томе «Древней российской вивлиофилике», в настоящее время хранится в Отделе рукописей ГИМ (Синодальное собрание, № 44/231).

[5] Смирнов 1855. С. 12-14.

[6] Более привычное нам употребление слова «академия» в значении ученого общества (Academie des sciences) пришло на рубеже XVII-ХVIII веков из французского языка, что при перенесении этой терминологии на немецкий язык того времени не раз вызывало путаницу, почему и Петр I при основании Академии наук в Петербурге (1724) должен был специально оговаривать, что эта академия во всем «такой Академии, которая в Париже обретается, подобна есть» – см. Андреев А.Ю. Лекции по истории Московского университета. М., 2001. С.41.

[7] Смирнов 1855. С. 15.

[8] Надеждин Н.И. Палладий Роговский, первый русский доктор // Сын Отечества. - СПб., 1840. Т. 4. С. 607.

[9] Рогов А.И. Новые данные о составе учеников Славяно-греко-латинской Академии // История СССР. 1959. № 3. С. 140-147.

[10] Рождественский С.В. Очерки по истории систем народного просвещения в России в XVIII-XIX веках. Т. 1. С. 51-52.

[11] Смирнов 1855. С. 82.

[12] РГАДА. Ф. 17. Ед. 54. Л. 1.

[13] Подробнее см. – Морозов А.Л. М.В. Ломоносов. Путь к зрелости. - М.-Л., 1962.

[14] Муравьев М.Н. Стихотворения. - Л., 1967. С. 65.

[15] Биографический словарь. Т. 2. С. 310.

[16] Документы и материалы. Т. 1. С. 129.

[17] Документы и материалы. Т. 1. С. 135.

[18] Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII века. - М., 1952. Т. 1 С. 92.

[19] РГАДА. Ф. 1183. Ед. хр. 103. Л. 10-12.

[20] Документы и материалы. Т. 2. С. 172.

[21] Московские ведомости 1782. № 97; 1783. № 55.

[22] Московские ведомости 1782. № 97.

[23] Биографический словарь. Т. 1. С. 111.

[24] Московский университет в воспоминаниях современников. - М., 1989. С. 68-69.

[25] Биографический словарь. Т. 2. С. 421.

[26] Воспоминания И.М. Снегирева // РА 1866. № 4. С. 743.


Цитированная литература

Биографический словарь – Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского московского университета. Т. 1-2. - М., 1855.

Богданов 1989 – Богданов А.П. Борьба за развитие просвещения в России во второй половине XVII в. Полемика вокруг создания Славяно-греко-латинской академии // Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР с древнейших времен до конца XVII в. - М., 1989.

Документы и материалы – Документы и материалы по истории Московского университета второй половины XVIII века. Т. 1-3. - М., 1962-1963.

Смирнов 1855 – Смирнов С.К. История Московской Славяно-греко-латинской академии. - М., 1855.


Источник: Московской духовной академии 325 лет: Юбилейный сборник статей в 2-х томах. Т. 1. Кн. 2: История Московской духовной академии. 1685-1995. – М.: МДА, М.:Нео-ТекПро, 2010. С. 7-17.


STSL.Ru


26 Декабря 2018

< Назад | Возврат к списку | Вперёд >

Интересные факты

Начало строительства Каличьей башни Лавры
Начало строительства Каличьей башни Лавры

4 июня (22 мая) 1759 года в Троице-Сергиевой Лавре началось строительство Каличьей башни (1759–1778). Строилась она по проекту московского архитектора И. Жукова на деньги, сэкономленные при возведении колокольни (РГАДА. Фонд Лавры. Балдин В.И. - М., 1984. С. 210) (Летопись Лавры).

Первая Пасха
Первая Пасха
21 апреля 1946 г., в праздник Светлого Христова Воскресения, в Троице-Сергиевой Лавре состоялось первое после 26-летнего перерыва праздничное богослужение. С этого дня в Троицкой обители был возобновлен богослужебный круг церковного года... 
Первый благовест Троицкой обители
Первый благовест Троицкой обители
20 апреля 1946 года в Великую Субботу Страстной седмицы из Троицкого собора в Успенский собор Лавры в закрытой серебряной раке перенесены мощи Преподобного Сергия. В 23.00 часов вечера того же дня впервые за четверть века с лаврской колокольни раздался благовест...
Визит великой княгини Александры Петровны Романовой
Визит великой княгини Александры Петровны Романовой
20 апреля 1860 г., по свидетельству исторических хроник, в Троице-Сергиеву Лавру, по дороге в Ростов, прибыла великая княгиня Александра Петровна Романова, известная своей обширной благотворительной деятельностью...
Первое богослужение в возрожденной Лавре
Первое богослужение в возрожденной Лавре
19 апреля 1946 г. в возвращенном братии Троице-Сергиевой Лавры Успенском соборе прошло первое богослужение – утреня Великой Субботы с обнесением Плащаницы вокруг собора...