Митрополит Московский Филарет и культура пушкинского времени

Митрополит Московский Филарет и культура пушкинского времени

Известный историк и археограф Николаи Платонович Барсуков в самом начале нашего столетия так описывал Москву 1830-х – 1840-х годов: "Московский университет, славянофилы и западники, и Московский театр, – служители науки и служители искусства, – составляли одно нераздельное целое <...> А над всеми ними царило Троицкое Подворье, в котором пребывал Филарет" [1].

Следующий период русской жизни был отмечен таким трагическим разладом, что филаретовская эпоха с высоты рубежа веков казалась чуть ли не идиллической; залогом этого согласия, его прочным основанием, на взгляд наиболее проницательных современников, был союз веры и светской культуры, точнее – облагораживающее влияние православных идеалов на мирскую жизнедеятельность вообще.

Когда в царствование Александра Освободителя многие публицисты одновременно заговорили о разобщенности двух культур: церковной и светской, – в их словах часто слышалась не столько убежденность в объективной исторической оценке, сколько боль по утраченной гармонии и норме.

Общеизвестна поэтическая встреча Первосвятителя Московского и А.С. Пушкина, получившая отражение не только в мемуарах И научной литературе, но даже и художественной прозе, – например, в рассказе интересного духовного писателя русского зарубежья В.А. Никифорова-Волгина [2]. Не всегда обращается внимание на то обстоятельство, что митрополит Филарет откликнулся на "мировоззренческий вызов" [3] (прот. В. Свешников), брошенный поэтом в стихотворении "Дар напрасный, дар случайный...", почти тотчас после выхода в свет альманаха "Северные цветы" на 1830 год, где оно было впервые опубликовано. И Пушкин не замедлил со своим ответом – глубоко прочувствованной сердечной исповедью "В часы забав иль праздной скуки...", которую современники называли "Стансами к пастырю Церкви". "Северные цветы" вышли в свет в двадцатых числах декабря 1829 г. [4]. В первой половине января стихи митрополита Филарета уже были написаны [5], а 19 января Пушкин закончил свои "Стансы".

А.С. Пушкин.png

А.С. Пушкин

Стоит отметить, что он, смиренно каясь в невольном поэтическом грехе, в сущности, все же не должен был ощущать его как проявление мятежной гордыни. Ведь хотя идейное содержание стихотворения "Дар напрасный, дар случайный...", написанного в минуты уныния и хандры, вполне отвечает богатой европейской традиции, опирающейся на рационалистическую эстетику, – у Пушкина эта традиция являет свою сокровенную прежде ущербность и несостоятельность.

Способ изображения душевных переживаний лирического героя, с которым поэт себя отождествляет, отдаленно напоминает метод апофатического (отрицательного) богословия, когда Господь в Своем истинном бытии познается путем называния всего того, чем Бог не является. Давая Творцу определения, имеющие хождение в среде, далекой от христианского просвещения, обвиняя Его одного в пороках и страстях, которыми обзавелось само человечество со времени грехопадения, поэт словно бы ставит на самом себе, вернее – на своей душе, опыт.

Впрочем, душевный разлад, отраженный в стихотворении, с самого начала свидетельствует о том, что поэтическая мудрость Пушкина противится поверхностному рационализму, самохвальству знания, покушающегося на первородство веры. Неизбежное порождение испорченного гордыней человеческого разума, греховное уныние заранее преодолевается искренним протестом, идущим из сердечной глубины. Сама интонация вопросов, которыми задается поэт, указывает на его несогласие с образом мира, в котором господствует враждебный человеку рок, – Пушкин словно бы возражает против обезличивающего, опустошающего действия на душу такого миропонимания:

Кто меня враждебной властью

Ив ничтожества воззвал.

Душу мне наполнил страстью,

Ум сомненьем взволновал?..

И тут же – как результат этих бунтарских вопрошании – поэт описывает свое гнетущее состояние:

Цели нет передо мною:

Сердце пусто, празден ум <...> [6].

Быть может, подобное ощущение какой-то метафизической тоски как предвестие обретения жизненного смысла и должен испытывать человек на пороге личного открытия подлинной реальности Бога.

Но тем не менее показательна пушкинская благодарность митрополиту Филарету. В его "Стансах" восторженный отклик на пастырское увещание перерастает в искреннюю признательность Церкви, в радостное осознание благотворного воздействия религиозно-нравственных идеалов на художественное творчество. "Голос величавый" высокочтимого Владыки, "чистый <...> елей" его "речей благоуханных" исполнены "силой кроткой и любовной" [7] и потому даруют благодатную помощь взыскующей душе поэта.

Митрополит Филарет, обладавший недюжинным даром слова и, кстати, в разные годы жизни написавший еще несколько стихотворений, не забывал о своей поэтической встрече с Пушкиным. П.И. Бартенев со слов Степана Петровича Шевырева передает, что, когда тот заговорил об этом с Высокопреосвященным, Филарет "подтвердил дело и ласково улыбнулся <...>" [8]. Автор интересных мемуаров о святителе, драматург и поэт Николай Васильевич С ушков, указывает и название его стихотворения – "Пушкин, от мечтаний перешедший к размышлению". Сушков свидетельствовал также, что Владыка не соглашался с оценкой своего ответа поэту как "опровержение его философствования". Он говорил: "Не возражение, а переиначенное стихотворение Пушкина, пародия" [9].

Тем не менее, не случайно замечательный православный мыслитель Иван Александрович Ильин, ссылаясь на "поэтическую переписку" митрополита Филарета с Пушкиным (в ряду других ярких культурных событий), показывает, что "русское Православие не мыслит мира «нехристианским или "светским". Напротив, – подчеркивает философ, – христианское просвещение и просветление мира является его прямым заданием" [10].

Есть нечто знаменательное в том, что, хотя поэтический диалог наших национальных гениев произошел в 1830 году, Филарет, по легенде позднейшего происхождения (получившей отражение в известной репинской картине (1910)), был свидетелем первого настоящего триумфа Пушкина. В числе почетных гостей он (в то время архимандрит, ректор Санкт-Петербургской духовной академии) действительно присутствовал на Лицейском акте 1815 года, однако за четыре дня до того экзамена, где юный Пушкин своими "Воспоминаниями в Царском Селе" растрогал Державина. Через верного друга поэта и почитательницу Преосвященного Елизавету Михайловну Хитрово общение Пушкина с Митрополитом Филаретом продолжалось и после обмена стихотворениями [11]. Виделся с ним поэт и на заседаниях Российской Академии.

Заслуживает внимания и тот факт, что уже в первом томе своего "Современника" Пушкин в статье о сочинениях архиепископа Белорусского Георгия (Кониского) отмечает, что даже наиболее прославленная речь этого иерарха уступает проповедям Московского митрополита. Одна из них (приветствие Филарета Царю в 1830 г., во время эпидемии холеры в Москве), по словам Пушкина, "в своей умилительной простоте заключает гораздо более истинного красноречия" [12].

В очередном номере журнала в списке "новых русских книг", вышедших с апреля по июнь 1836 г., "звездочкою" поэт пометил Филаретовский сборник "Слов и речей, во время управления Московскою паствою говоренных" и им же составленное житие прп. Сергия Радонежского [13]. Позже в редакционной заметке Пушкин объяснил, что им были выделены таким образом книги, "которые показались ему замечательными или которые намерен он был прочитать <...>" [14].

Обращение поэта, все более укреплявшегося в вере, к творениям Святителя говорит само за себя. Впрочем, известно, каким пиететом в эти годы было окружено имя митрополита Филарета в русском обществе. Так, издание его сочинений тогда же задумывает Михаил Петрович Погодин [15], дружеские отношения с которым ценил Пушкин в последние годы своей жизни.

Конечно, у митрополита Филарета представители светской культуры искали, прежде всего, авторитетного изъяснения православного вероучения. Иван Васильевич Киреевский писал своему товарищу Александру Ивановичу Кошелеву: "Если сказать правду, удовлетворительного богословия у нас нет. "Введением" в него могут служить проповеди Филарета: "там много бриллиантовых камушков, которые должны лежать в основании Сионской крепости" [16].

Но творения святителя замечательны и с художественно-эстетической точки зрения, и за это, видимо, также их ценил Пушкин и другие русские писатели. Одна из первых по времени попыток проанализировать с таких позиции проповеди митрополита Филарета принадлежит академику Александру Васильевичу Никитенко. Рассматривая словесную ткань проповедей святителя, ученый отметил его особые заслуги в развитии отечественного языка, "архитектоника речи" которого, по словам Никитенко, "для выражения мыслей высшего умозрения <...> представляет немалые трудности для самых избранных писателей" [17].

Контакты русских писателей и Церкви в лице такого видного ее представителя, как митрополит Филарет, – тема недостаточно изученная. Известно, например, какое участие принял Филарет в мытарствах Гавриила Романовича Державина, чью оду "Христос" (1814) никак не соглашалась одобрить для издания духовная цензура, требовавшая бесконечных поправок [18]. Ода, наконец, вышла в свет с многочисленными ссылками на Библейские тексты. Судя по всему, эти подстрочные примечания были составлены не без помощи просвещенного архимандрита.

Мнением еще довольно молодого в ту пору архипастыря дорожил и Николай Михайлович Карамзин. Рассказывая в одном письме к Ивану Ивановичу Дмитриеву (1820), как его чествовали в собрании Российской Академии, историк особо выделяет: "Филарет благословил меня усердно". О том, что петербургские духовные лица, и в том числе Филарет, к нему "ласковы", Карамзин сообщал другу и раньше [19].

Иван Иванович Козлов в одном из лучших своих стихотворных посланий ("Высокопреосвященнейшему Филарету", 1830) создал образ владыки – вдохновенного проповедника и поэтическими средствами передал содержание как раз той приветственной речи Николаю I, которую похвалил в "Современнике" Пушкин. Не удивительно, что величавая речь митрополита – настоящее стихотворение в прозе! – своими возвышенными образами вдохновила поэта [20].

Легко умножить примеры благотворного воздействия личности и трудов святителя Московского на русских писателей и их благодарной отзывчивости на пастырское окормление и духовную поддержку (хотя – следует оговориться, – естественно, литераторы, далекие от веры, нередко критически оценивали личность Филарета). Для лучших наших художников он воплощал мудрость Церкви и во многом – заветную душу народа, его жажду святости.

Сам владыка, неся на своих плечах весь груз ответственности за духовное состояние России – по свидетельству современника, общественное мнение возвело его в сан "Патриарха Всероссийского" [21], – несмотря на свое монашество, делал акцент в своей деятельности не на аскетическом отрицании греховного мира, а на служении миру ради его спасения. Он всегда занимал весьма активную позицию по отношению к светской культуре, прежде всего – к литературе и философии.

В 1818 г. при ревизии Московской духовной академии Филарет (в то время епископ Ревельсккй), оценивая, в частности, уроки всеобщей словесности, высказался по поводу популярных тогда эстетических теорий. Его возмущало, что "красоту поставляют целию поэзии, с исключением истины и добра" [22]. Даже в теории изящное, считал Филарет, должно быть только "отличено, а не отсечено <...> от истинного и доброго" [23]. Иными словами – душу истинно художественного произведения составляют оживотворяющие его религиозно-нравственные идеалы. Литература и искусство должны не отвлекать от Бога, а приводить к Нему, – митрополит Филарет ставил в своей практической деятельности задачу воцерковления культуры, преображения ее Христианским духом. Поэтому, к примеру, высоко оценивая хоровую музыку Д.С. Бортнянского за сохраненный в ней "дух древнего церковного пения" и навеваемое ею "чувство умиления" [24], Святитель неодобрительно относился к лаицистским тенденциям в культуре и был непримирим, если дело доходило до непочтения к Святыне. Даже в том, что И.А. Крылова давал животным в своих баснях Христианские имена, Митрополит Филарет видел "глумление над святыми" [25], тем большим соблазном показалось ему "смешение предметов Священных и светских" в романе М.Н. Загоскина "Аскольдова могила" (1833) [26].

Заслуживает внимания один эпизод еще из петербургского периода служения святителя. Уже тогда, в начале XIX века, а особенно после войны с французами, он одним из первых осознал опасность всеобъемлющего обмирщения жизни, которое искало себе надежное основание в объективистских интерпретациях священных текстов. Сугубый рационализм доходил здесь подчас до последних пределов, когда прокомментированное соответствующим образом Слово Божие становилось опорой для смелого миропонимания без Бога.

Еще в 1814 г., будучи ректором Академии, Филарет по просьбе министра народного просвещения, графа А.К. Разумовского, просмотрел присланный ему третий сборник "Трудов Общества любителей российской словесности". Его внимание не могла не привлечь большая статья под названием "Разбор и объяснение Псалма XLI; с кратким примечанием о характере Давида как творца псалмов" [27], принадлежащая перу профессора Московского университета Матвея Гавриловича Гаврилова, занимавшего кафедру славянской словесности. В ответном письме к графу от 29 мая 1814 г. архимандрит Филарет возмущался тем, что автор "показывает в Давиде стихотворца и совсем уничтожает в нем пророка, описывает его как творца пастушеских, героических и печальных од". Характерно, что Филарет, человек широких взглядов и разносторонне образованный, вовсе не отрицает, что псалмы можно рассматривать с филологических позиций как стихотворения, "примечать совершенства слова человеческого" в них. Истина извращается, когда подобный анализ выдается за исчерпывающий и, таким образом, возбуждаются сомнения в богодухновенности псалмов, а их создатель отождествляется с каким-нибудь светским сочинителем, в то время как Давид, подчеркивает Филарет, "в отношении к духу псалмов был орудием токмо Св. Духа <...>" [28].

В таких комментариях к священным книгам архимандрит Филарет усмотрел влияние протестантских богословов "немецких лжеистолкователей Библии". Исправляя другие погрешности н даже фактические ошибки статьи, он высказывает пожелание, "чтобы соотечественники не так торопливо перенимали иностранные моды в учености, как моды в платье!" [29]. Справедливость своих недоумений духовный критик подтверждает, ссылаясь на здоровое религиозное чувство, хранимое народной душой: "Если бы простому доброму Христианину сказали, что у нас в церкви, во время Богослужения, читают героические оды и элегии еврейские, – он, верно, сотворил бы молитву" [30].

Все большая популярность в обществе поверхностно-либеральных идей секуляризованной культуры, обмирщения разных областей жизни требовала и строгой охранительной политики. Хотя митрополит Филарет никогда слишком не полагался на внешние, запретительные меры, его участие в работе Комиссии по разработке цензурных уставов 1828 г., судя по всему, было решающим [31]. Духовная цензура, получив право контролировать печатные издания, заняла подобающее ей место судьи русской умственной жизни. Важна и опека Церкви над системой просвещения. В современном исследовании отмечается: "Школьные программы и учебники утверждались, как правило, после одобрения их Московским митрополитом Филаретом" [32].

В истории России первая треть XIX века ознаменовалась трудным ростом национального, религиозного самосознания, которому особенно способствовали своим творчеством Карамзин и Пушкин. Интересно, что в это же время митрополит Филарет видел очередную задачу нашей культуры в создании своей философской традиции. Камень веры должен лечь в основание здания самобытной русской философии, которая, в свою очередь, призвана доказывать религиозные истины, – считал святитель.

Он высоко оценил в свое время (1818) намерение профессора Московской духовной академии Василия Кутневича "подружить философию с откровенною религиею и чрез исследования первой уготовить путь сей последней" [33]. Через двадцать лет, при очередной ревизии Академии, Митрополит Филарет особо отмечал труды преемника В.И. Кутневича по кафедре, протоиерея Федора Александровича Голубинского, чьи "философские занятия, – по словам Святителя, – одушевляются любовию к христианству", и потому ими "пролагается путь к познаниям из Откровения Божественного, и скромная философия становится служительницею истинной религии [34].

Именно в этом направлении шли поиски как представителей духовно-академической науки, начиная с основоположника русского философского теизма о. Ф.А. Голубинского и его ученика В.Д. Кудрявцева-Платонова, так и светских религиозных мыслителей – И.В. Киреевского, А.С. Хомякова, Ф.М. Достоевского и других.

В одной из лучших своих проповедей ("Слово в день Благовещения Пресвятыя Богородицы", 1835), обличая самодовольное свободомыслие светской культуры, оторвавшейся от религиозных корней и уповающей не на Откровение свыше, а только на силу человеческого разума, митрополит Филарет отвечал: "Поистине, довольно печальных опытов для удостоверения, что самоспасение человечества естественными средствами и усилиями разума, есть не более, как мечтание и болезненный бред духовно недугующего человечества. Лучший и действительно спасительный подвиг разума человеческого может состоять только в том, чтобы <...> предать себя в благородный плен, в свободное послушание вере в Бога, явльшагося во плоти" [35].

Преодоление автономности мирской культуры, мятежной независимости ее от Источника жизни и постепенная христианизация, преображение небесными идеалами ее земного состава – такой завет оставил нам в наследство великий святитель, один из самых напряженных периодов деятельности которого приходился на "золотой век" русской культуры – пушкинское время.


Источник: Пушкинская эпоха и христианская культура. По материалам традиционных христианских Пушкинских чтений и Филаретовских чтений (5 апреля 1994) / Сост. Лебедева Э.С. Вып. 6. СПб., 1994. – С. 29-36.


Примечания

[1] Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина. Кн. 21. - СПб, 1907. С. 288.

[2] Никифоров-Волгин В. [А.] Дорожный посох. Таллинн: Русская книга, б. г. С. 179-188.

[3] Свешников В., прот., Шелгунов А., прот. О Церкви, России, нравственном мире: Сб. статей. - М., 1993. С. 27.

[4] См.: Синявский Н., Цявловский М. Пушкин в печати. 1814-1837. 2-е изд. - М., 1938. С. 70.

[5] См.: Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. 4-е изд. Т. 10. - Л., 1979. С. 209. (Далее ссылки на это издание.)

[6] Там же. Т. З. Л., 1977. С. 59.

[7] Там же. С. 157.

[8] Бартенев П.И. О Пушкине. - М., 1992. С. 363.

[9] Сушков Н.В. Записки о жмени и времени святителя Филарета, митрополита Московского. - М., 1868. С. 125-126.

[10] Ильин И.Л. Собр. соч.: В 10 т. T. 1. - М., 1993. С. 315.

[11] См. письмо Е.М. Хитрово Пушкину от 18 марта 1830 г. // Пушкин А. Сочинения. Переписка. Т.Н. - СПб. 1908. С. 123.

[12] Пушкин А.С. ПСС. Т. 7. - Л., 1978. С. 223.

[13] См.: Современник. 1836. Т. 2. С. 314.

[14] Пушкин А.С. ПСС. Т. 7. С. 359.

[15] См.: Барсуков Н.П. Указ. соч. Кн. 6. - СПб, 1892. С. 86-89.

[16] Киреевский И.В. Полн. собр. соч.: В 2 т. Т. 2. - М., 1911. С. 258.

[17] Никитенко А.В. Отчет за 1867 год по отделению русского языка и словесности // Торжественное собрание Императорской Академии наук 29 декабря 1867 года. - СПб, 1868. С. 75.

[18] См.: Грот Я.К. Приложение к оде "Христос" // Державин Г.Р. Сочинения. Т. З. - СПб, 1866. С. 209.

[19] См.: Письма Н.М. Карамзина к И.И. Дмитриеву. - СПб, 1866. С. 280, 206.

[20] Автор комментариев к последнему наиболее полному изданию стихотворений Козлова, И.Д. Гликман, однако, ошибочно считает это послание откликом на подавление Царем декабристского мятежа и последующую коронацию его в Москве (1826). Поэтому, например, в образе поэта: "полумертвые восстанут" – ученый видит сосланных в Сибирь декабристов, а не заболевших холерой москвичей (см.: Козлов И.И. Полн. собр. соч. стихотворений. - Л , 1960. С. 464).

[21] Сушков Н.В. Указ. соч. С. 138.

[22] Собрание мнений и отзывов Филарета, vитрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно-государственным вопросам. Т. 1. - СПб, 1885. № 119. С. 408.

[23] Там же. Т.2. СПб, 1885. № 172. С. 142.

[24] Там же. Т.З. СПб, 1885. № 370. С. 477.

[25] Сушков Н.В. Указ. соч. С. 130.

[26] См.: Котович А.Н. Духовная цензура в России (1799-1855 гг.). - СПб, 1909. С. 558-559,

[27] Труды Общества любителей российской словесности. Ч.З. - М., 1812. [Отд. 2]. С. 3-29.

[28] Материалы для биографии Филарета, митрополита Московского // Чтения в Московском Обществе любителей духовного просвещения. 1869. Кн. 8. [Отд. 2]. С. 27.

[29] Там же. С. 30, 26.

[30] Там же. С.28.

[31] См.: Котович А Н. Указ. соч. С. 120-122.

[32] Лялина Г.С. Цензурная политика Церкви в XIX – начале XX в. // Русское Православие. Вехи истории. - М., 1989. С. 467.

[33] Собрание мнений и отзывов Филарета... Т. 1. № 119. С. 408.

[34] Там же. Т.2. № 232. С.418, 414.

[35] Филарет, митр., Сочинения. Слова и речи. Т. З. 1826-1836. - М., 1877. С. 346.


STSL.Ru


6 Июня 2019

< Назад | Возврат к списку | Вперёд >

Интересные факты

Начало строительства Каличьей башни Лавры
Начало строительства Каличьей башни Лавры

4 июня (22 мая) 1759 года в Троице-Сергиевой Лавре началось строительство Каличьей башни (1759–1778). Строилась она по проекту московского архитектора И. Жукова на деньги, сэкономленные при возведении колокольни (РГАДА. Фонд Лавры. Балдин В.И. - М., 1984. С. 210) (Летопись Лавры).

Первая Пасха
Первая Пасха
21 апреля 1946 г., в праздник Светлого Христова Воскресения, в Троице-Сергиевой Лавре состоялось первое после 26-летнего перерыва праздничное богослужение. С этого дня в Троицкой обители был возобновлен богослужебный круг церковного года... 
Первый благовест Троицкой обители
Первый благовест Троицкой обители
20 апреля 1946 года в Великую Субботу Страстной седмицы из Троицкого собора в Успенский собор Лавры в закрытой серебряной раке перенесены мощи Преподобного Сергия. В 23.00 часов вечера того же дня впервые за четверть века с лаврской колокольни раздался благовест...
Визит великой княгини Александры Петровны Романовой
Визит великой княгини Александры Петровны Романовой
20 апреля 1860 г., по свидетельству исторических хроник, в Троице-Сергиеву Лавру, по дороге в Ростов, прибыла великая княгиня Александра Петровна Романова, известная своей обширной благотворительной деятельностью...
Первое богослужение в возрожденной Лавре
Первое богослужение в возрожденной Лавре
19 апреля 1946 г. в возвращенном братии Троице-Сергиевой Лавры Успенском соборе прошло первое богослужение – утреня Великой Субботы с обнесением Плащаницы вокруг собора...