Из писем архимандрита Софрония (Сахарова) в Россию. Письмо 2

Из писем архимандрита Софрония (Сахарова) в Россию. Письмо 2

Письмо 2

О своем писательстве. О новых написанных
молитвах. Привилегии пустыннической жизни.
Что есть истинная свобода. О книге «Старец
Силуан» и ее переводе на английский язык.
О покаянии 
[*]


Ste Geneviève-des-Bois,
16-17 сентября 1958 г.


Дорогая Мария!
Мир и благословение всем вам от Господа.

Твое письмо от 11-го я получил сегодня. Правда, скоро? Раньше письма из России шли страшно долго, иногда более десяти дней, и не знаю, где они могли так задерживаться.

Скажу тебе, что письма твои меня утешают и никак не утруждают. Если ты расположишься писать чаще, я буду только рад. Тем более что ты мне даешь свободу не сразу отвечать. Мне было так радостно обрести вас такими хорошими, что я до сих пор нахожусь под сильным впечатлением от всех вас. Я словно нашел нечто сверх моих ожиданий. Вот почему я хотел послать вам хотя бы самые пустяки, но, конечно, такие, в которых было бы нечто «экзотическое», потому что я видел, что необходимое вы все имеете. Мне это не стоило никакого труда, и потому пусть не будет у вас печали от мысли, что я чего бы то ни было себя лишил или в чем бы то ни было себя стеснил. Итак, об этом довольно.

Вообще я не имею обычая писать о себе, но в данном случае, то есть с вами, я думаю отступить от этого правила, рассказывая вам о себе не в каком-либо определенном порядке, но как бы выхватывая случайные моменты из общего хода моей жизни, чтобы вы сами потом могли себе создать представление обо мне.

В моей прежней жизни я никогда не думал «писать». Но вот, неожиданно для меня самого, я написал книгу целую. После того я писал целый ряд статей. Все это, однако, вовсе не означает, что, «выступив» в печати, я тем самым «вступил» на поприще писательства. Нет. Но все же я и теперь иногда сажусь «за машинку». Раньше говорили «за перо берусь», но, с тех пор как я написал целые стопы, я настолько овладел техникой писания на машинке, что писание рукою меня, скорее, стесняет в мышлении.

Помню, здесь я в самом начале, то есть тридцать семь лет тому назад, придя к одному известному поэту [1], увидел его за пишущей машинкой и подумал: неужели возможно писать стихи таким образом? А теперь, как это ни странно, вижу, что облегчение процесса писания облегчает и выражение мыслей.

Иногда я писал молитвы, то есть составлял новые молитвы, которые мне в тот или иной момент жизни более соответствовали, чем с детства заученные тексты. Ведь нередко долговременное повторение делает нас невосприимчивыми, чтобы не сказать – бесчувственными, к самым глубоким словам и заслоняет их подлинный смысл и содержание. Так, я посылаю тебе при этом моем письме некоторые из них, по существу своего содержания заимствованные из вековых литургических или библейских текстов [2]. Если знакомство с этими молитвами тебе скажет что-либо обо мне и ты захочешь иметь и другие, то я и те, другие, с удовольствием пошлю тебе.

Было бы совсем неверно, с моей стороны, писать тебе о том, счастлив ли я или нет. Во многих отношениях мою жизнь можно считать как исключительную привилегию, ведь мало кому на земле удается посвящать столько времени тому, что сам человек считает наиболее важным в последнем значении этого слова. Когда я смотрю на мир, то вижу подавляющее большинство людей погруженными в заботы о «вещественном», борющимися за свое «физическое» существование. Как мало таких, у кого есть «досуг» остановить ум свой на «непреходящем», на том, что стоит выше и дальше всех самых великих достижений науки и философии. Сей драгоценнейший «досуг» покупается ценою, которая большинству людей кажется чрезмерно дорогою. Мне эта цена не показалась чрезмерною. Итак, мне было дано счастье, именно счастье, не в банальном смысле этого слова, целых семь лет провести в пустыне [3]. Подчеркиваю это слово, потому что речь идет не о географическом понятии пустыни, а об аскетическом, то есть о таком удалении от людей, когда ты не слышишь других, а другие не слышат тебя. Этого определения, впрочем, мало, потому что и в деревнях или в лесах немало есть людей, которые отрезаны пространственно от других настолько, что не видят и не слышат соседей своих. Есть в аскетической пустыне другой признак, или другой аспект: «ни ты не властвуешь ни над кем, ни иной кто-либо не властвует над тобою». И это я считаю воистину самою великою привилегиею. Без нее невозможно иметь опыт истинной свободы. Ведь всякий человек неизбежно теряет свободу, как только появляется у него власть над кем бы то ни было себе подобным. Я не могу без глубочайшего страдания видеть людей порабощенных, но мне кажется все же большим несчастьем быть поработителем. Я совершенно не могу понять, как у людей, по образу Божию созданных, появилось стремление преобладать и доминировать над себе подобными? Мне кажется, что таковое стремление есть следствие внутреннего рабства. Истинное чувство своего богоподобного господства исключает возможность рабовладения, потому что в рабовладении нет любви. Итак, подлинную свободу в мире редко кто испытывает на самом себе, в своем жизненном опыте. И не скажу, чтобы в большой мере я оказался способным к этому состоянию, но в некой малой мере и мне было дано познать свободу «детей Божиих» [4]. С тех пор я «возненавидел» (слово это грубое, но не нахожу другого, более подходящего для данного случая) всякую власть над «братом». «Ненавидеть» – значит не хотеть видеть, не хотеть иметь ничего общего. Такой именно смысл я и влагаю в слово «возненавидел». Отдавать себя свободно, не из страха, на служение другим я понимаю как выражение или проявление любви. Любовь моя нередко порабощает меня всякому человеку, с кем сталкивает меня жизнь, но в глубине души моей я знаю, что я свободен. Чтобы «освободиться», нужно преодолеть в себе страх смерти. Тот, кто не боится смерти, – всегда будет свободным. В рабстве удерживаются лишь те, кто боится смерти. Это слово апостола Павла, и я нахожу его в самом глубоком смысле истинным: избавить тех, которые от страха смерти через всю жизнь были подвержены рабству [5]. Но прошу тебя, не подумай обо мне больше, чем я есть на деле. Я далек от той свободы, о которой пишу. Лишь отчасти, лишь в малой некой мере я испытал ее.

Теперь я живу вне этой свободы, потому что есть немало людей, жизнь которых зависит от моей, то есть таких людей, которых мое удаление сделает несчастными, которым оно причинит страдание. И это – мое бремя. В те дни, тридцать пять лет тому назад, когда я почувствовал свою нужду удалиться из мира, я с великим удовлетворением увидел себя свободным это сделать, потому что ничья положительно жизнь не зависела от меня и мой «уход» не разрушал ничьего счастья. Будучи так свободным, я мог идти на всякий «риск» в стремлении к тому, чего искала моя душа. Говорю «риск» в том смысле, что я мог не беречь самого себя, не дорожить своею жизнью, подвергаться безбоязненно лишениям и болезням. И вот тогда мне был дан некий опыт «царственной свободы» и даже больше – божественной, то есть «детей Божиих». (Опять-таки апостол Павел говорит об этом: «Тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божиих, потому что... покорилась суете не добровольно... в надежде, что... освобождена будет от рабства тлению...» [6])

Вчера поздно вечером писал я первые страницы (этого письма – Примеч. ред.). Боюсь, не слишком ли дерзко говорил я о себе? Перечитал их сегодня, и они показались мне немного «высокопарными». Но, как сказано: еже писах, писах [7]. Не стоит уже бросать сделанного. Тем более с вами.

В самом скором времени должна выйти из печати моя книга по-английски. Английский перевод является сокращенной версией русского текста, почти наполовину. Отчасти это потому, что издать полный текст было бы дорого, то есть книга стала бы очень дорогою и малодоступною для небогатого читателя. А именно для небогатых она по своему содержанию и подходит. Но главным образом потому, что многие из наших понятий новы для Запада и необычны. За последние десятилетия, правда, Запад усвоил кое-что, но все же было бы «психологически» или «педагогически» неправильным перегружать западного читателя. Опыт покажет, правы ли мы, то есть я и переводившее книгу лицо [8]. В преподнесении той «материи», которой посвящена книга, всегда приходится рассчитывать «меру». Появление усталости или трудность понять может убить расположение читателя, и тогда не будет пользы. С другой стороны, возможно и обратное: более целостная картина при всей своей сложности может глубже захватить душу человека... Увидим.

Мое представление о покаянии таково.

Вся наша жизнь, когда мы ее берем в последнем осуществлении, явится как некий единый непротяженный акт. Иными словами, она будет «видна» сразу вся теми, у кого есть соответствующее зрение. В этом смысле всякое даже мимолетное внутреннее движение оставляет в общей сумме нашей жизни тот или иной след. Предположим, что я в течение всей моей жизни всего только один раз помыслил злое. Это «злое», если его не извергнуть из души актом самоосуждения, так и останется присутствующим, придавая жизни моей иной характер, внося в сферу моей жизни некое темное пятно. Присутствие этой «тьмы» будет невозможно скрыть ни от себя, ни от других в вечности. И, как сказано в Евангелии, нет ничего тайного, что не сделалось бы явным; и ничего... потаенного, что не вышло бы наружу [9]. Люди обычно наивно думают, что если «никто» из людей не видал или не знает о том, что мы мыслим или делаем, то, значит, все в порядке. Но если иначе смотреть на нашу жизнь, если действительно устремиться к тому, чтобы внутрь нас не было ни единой тьмы, то дело предстанет совсем иначе. И вот что замечено в долгом опыте: все, в чем раскаялся человек, осудив себя и дело свое пред Богом и людьми (Церковью), все это словно исчезает из бытия, становится словно никогда не бывшим, и внутренний свет очищается от всякой тьмы. Когда я исповедуюсь, то обвиняю себя во всех «зломыслиях», потому что искренно не нахожу во всем мире такого греха, которого я не сотворил бы «мимолетным прикосновением мысли». Самая возможность такой мысли есть уже явный показатель моего состояния. И кто из нас может быть уверен в себе окончательно, что он вне власти посещающих его страстных мыслей? Если я на одно мгновение был во власти какой-либо недоброй мысли, то где гарантия, что это мгновение не станет вечностью? Итак, в меру сознания нашего нужно исповедовать наши грехи, чтобы не унести их с собою по смерти. Пока человек живет, есть надежда на его исправление. Но что будет по смерти, мы еще не знаем. Исход из мира сего возможно сравнить с тем, что теперь стало всем доступно в плане материальном. Масса, получившая достаточно сильный толчок, вырвавшись из сферы притяжения земли, теоретически может с невероятной скоростью «вечно» лететь в беспредельном пространстве мира. Так, думаю, и душа человека по исходе своем будет увлечена или в безмерную радость вечной любви, или в нескончаемые страдания обратного любви состояния. Ведь грех, по существу своему, есть не что иное, как отступление от закона Божественной любви. И если эту любовь взять в ее полноте, то мы никогда не окажемся чистыми пред нею. Отсюда, если человек воистину желает достигнуть неизменного с Богом пребывания, он должен очищать себя, потому что «Господь чист» [10].

Привычка сделала людей невнимательными к подлинному содержанию Писания. Самые глубокие и самые существенные моменты Откровения проходят почти бесследно, хотя они и являются наилучшим и наиполнейшим ответом на сокровенные искания всех нас, людей. Я заметил странное явление: люди БОЯТСЯ открыто взглянуть на ВЕЛИЧИЕ человека. Увидеть Божественный замысел о себе людям кажется «непомерною гордостью». Узнать о себе, что в идее Отца мы прежде создания мира задуманы как полнота совершенства, мне кажется делом совершенно необходимым для того, чтобы жить и действовать должным образом. Я полагаю, что умалять предвечную мысль Творца о человеке не только ОШИБКА, но действительно ВЕЛИКИЙ ГРЕХ. Из-за того, что люди не видят ни в себе самих, ни в брате своем подлинного и вечного достоинства, они так зверски злы в своих взаимоотношениях и так легко друг друга убивают.

А у меня с годами получилось в душе смешение: с одной стороны, я полон восторга и доброго удивления пред человеком, а с другой – я исполнен печали и горестного «удивления» от дикости и жестокости людей. И когда я молюсь о мире, то больше всего страдаю в этой молитве от сознания, что люди не хотят любви Божией, упорно отвергают ее, предпочитают тьму свету.

Кончу... На сегодня довольно.

Всех вас благословляю с глубокой любовью...


Источник: Софроний (Сахаров), архим. Письма в Россию. – 3-е изд. – СТСЛ, 2010. С. 50-59.


Примечания

[*] Письмо адресовано Марии Семеновне Калашниковой, родной сестре о. Софрония, проживающей в России.

[1] К. Бальмонту.

[2] См.: 1-5 пятерицы Литургических молитв из Молитвенного приношения старца архим. Софрония Сахарова)

[3] О. Софроний имеет в виду 1939-1947 гг., когда он после кончины прп. Силуана (24 сентября 1938 г.) удалился по его совету на пустыню. Первое место его отшельничества – Карулия, – расположенное на крайнем юге Афонского полуострова, где подвизались русские пустынники Афона того времени. О. Софроний вспоминал, как после смерти прп. Силуана он поведал своему духовнику о совете прп. Силуана относительно жизни в монастыре. Распознав в о. Софронии глубокого молитвенника, прп. Силуан как-то сказал о. Софронию, скрывая истинную причину своего благословения по соображениям аскетического порядка – не дать подвижнику повода для высокоумия о себе самом: «О. Софроний, выходите на пустыню, так как в монастыре Вам будет нелегко из-за Вашего слабого здоровья». Услышав об этих словах прп. Силуана, духовник с радостью дал о. Софронию свое благословение, но, следуя монастырской традиции, сказал: «Моего благословения недостаточно, Вам нужно пойти к отцу игумену». Игумен Мисаил, обладавший исключительным даром прозорливости, также выразил свое полное согласие на этот шаг о. Софрония. С другой стороны, игумен Мисаил, который сам любил о. Софрония, был свидетелем недружелюбного отношения к о. Софронию со стороны некоторых братий монастыря. Это было вызвано тем, что о. Софроний вел замкнутый образ жизни и дорожил минутами одиночества. Свободное от послушаний время некоторые иноки предпочитали проводить в дружеской беседе за чашкой чаю. О. Софроний же после выполнения своих монастырских обязанностей уединялся в келлии, где, по его собственным словам, плакал о «своем без-Образии». Уход о. Софрония на пустыню был воспринят некоторыми братьями весьма отрицательно. Так, монах о. В. сказал: «Отец Софроний, я могу привести более двадцати пяти мест из "Лествицы" прп. Иоанна Синайского, по которым Вам никак нельзя выходить на пустыню». На что о. Софроний, имея в виду благословение от своего Старца и от духовника, ответил: «Даже если Вы мне найдете более тысячи таких мест, мой один аргумент все равно окажется сильнее». Когда дело дошло до духовного собора монастырских старцев, о. Софронию был дан срок в полгода – до Пасхи «испытать свой помысл». Этот же собор старцев упомянут о. Софронием в книге "Старец Силуан" (С. 108-109), где «один иеродиакон» есть не кто иной, как сам о. Софроний. На духовном соборе после Пасхи 1939 г. о. Софроний получил окончательное благословение на пустыню; при этом некто из старцев заметил, что полгода – слишком долгий срок в этом совершенно очевидном случае. Таким образом, о. Софроний «вышел на пустыню» по благословению духовника, игумена и совета старцев, следуя установленным монастырским правилам.

[4] Ср.: 1 Ин. 3, 1 сл.; Рим. 8, 16 и т.д.

[5] См.: Евр. 2, 15.

[6] Рим. 8, 19-21.

[7] Ин. 19, 22.

[8] Сокращенный перевод книги о. Софрония "Старец Силуан" на английский язык вышел в 1958 г. под названием "The Undistorted Image". Розмари Эдмондс (Rosemary Edmonds), переводчица книги и близкий друг о. Софрония, позднее перевела также и другие его работы. Среди наиболее значительных ее переводов – книги о. Софрония: "The Monk Of Mount Athos" (Oxford, 1973), "Wisdom From Mount Athos" (Oxford, 1975), "His Life Is Mine" (Oxford, 1977), "We Shall See Him As He Is" (Essex, 1987), "Saint Silouan The Athonite" (Essex, 1991), "On Prayer" (Essex, 1996).

[9] Мк. 4, 22.

[10] См.: 1 Ин. 3, 3.


4 Февраля 2019

< Назад | Возврат к списку | Вперёд >

Интересные факты

Начало строительства Каличьей башни Лавры
Начало строительства Каличьей башни Лавры

4 июня (22 мая) 1759 года в Троице-Сергиевой Лавре началось строительство Каличьей башни (1759–1778). Строилась она по проекту московского архитектора И. Жукова на деньги, сэкономленные при возведении колокольни (РГАДА. Фонд Лавры. Балдин В.И. - М., 1984. С. 210) (Летопись Лавры).

Первая Пасха
Первая Пасха
21 апреля 1946 г., в праздник Светлого Христова Воскресения, в Троице-Сергиевой Лавре состоялось первое после 26-летнего перерыва праздничное богослужение. С этого дня в Троицкой обители был возобновлен богослужебный круг церковного года... 
Первый благовест Троицкой обители
Первый благовест Троицкой обители
20 апреля 1946 года в Великую Субботу Страстной седмицы из Троицкого собора в Успенский собор Лавры в закрытой серебряной раке перенесены мощи Преподобного Сергия. В 23.00 часов вечера того же дня впервые за четверть века с лаврской колокольни раздался благовест...
Визит великой княгини Александры Петровны Романовой
Визит великой княгини Александры Петровны Романовой
20 апреля 1860 г., по свидетельству исторических хроник, в Троице-Сергиеву Лавру, по дороге в Ростов, прибыла великая княгиня Александра Петровна Романова, известная своей обширной благотворительной деятельностью...
Первое богослужение в возрожденной Лавре
Первое богослужение в возрожденной Лавре
19 апреля 1946 г. в возвращенном братии Троице-Сергиевой Лавры Успенском соборе прошло первое богослужение – утреня Великой Субботы с обнесением Плащаницы вокруг собора...