Икона Богородицы «Одигитрия» Сергиевская в Троице-Сергиевой Лавре

Образ Божией Матери «Одигитрия» из кельи Преподобного Сергия Радонежского находится в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре. В 1730 году от иконы получил исцеление псаломщик, руки которого были сильно искривлены параличом и пригнуты к спине. Божия Матерь, явившись ему в видении, исцелила его. Это событие было засвидетельствовано врачами.

30676852.jpg

Икона Божией Матери «Одигитрия» из келии Преподобного Сергия, XIV в.

Об иконе в описи Троицкого монастыря 1641-1643 гг. говорится следующее:

«Образ чюдотворный пречистые богородицы одигитрия обложен серебром басмою золоченъ у спаса и у пречистые венцы сканные по полем писаны святые в трех местах преподобные анофрей сергий и никон у пречистые оглавие и ожерелие и у спаса ожерелье низано жемчюгом возглавие межъ жемчюгу камень яхонт лазорев у пречистые ж в прикладе цата серебрена резная золочена и в сий пять камней виниса и достоконъцы да серги яхонты лазоревыа на них по два зерна гурмыжьских рясы жемчюжные по три пряли на колодачных по два камышка смазни прокладочки и наконечьники серебреные золочены да сережки серебреные золочены а на них по три жемчюжька в прикладе ж двадцать золотых Пелена у того ж образа в середках тлас червчет кругом опушена отласом золотым на пелене крест низан жемчюгом з дробницами около веревочка жемчюжная Молени чюдотворца Серги Да под тем же образом образ чюдотворца николы обложен серебром басмою золочен венец сканнои с е иниеты цата серебрянная чеканная золочена а в ней три бирюзы да два смазня червчаты у тово же образа пелена щит образ николы ж чюдотворца золотом и серебром на червчатом отласе подпись около щита серебром моления чюдотворца Сергия».

Монашеское чествование Матери Божией в Свято-Троицкой Лавре связано с воспоминанием Ее явления с апостолами Петром и Иоанном Преподобному Сергию во время Рождественского поста, когда после чтения Преподобным благодарственного канона с акафистом Пресвятая Богородица произнесла: «Не бойся, избранниче Мой! Я пришла посетить тебя. Молитва твоя об учениках твоих, о которых ты молишься, услышана, и об Обители своей не тужи более: отныне она будет всем изобиловать, и не только пока ты находишься в этой жизни, но и по отшествии твоем к Богу Я неотступна буду от Обители твоей, подавая неоскудно все нужное».

Известно два моленных («молениях») образа Сергия Радонежского, находившихся в его келии (иначе их называют келейными). Одна из них – святой Николай (XIV в.). Обе иконы стали предметом блистательного богословского и искусствоведческого анализа о. Павла Флоренского:

«К величайшему счастью, в наших руках оказывается нужный для изучения материал, по крайней мере в одном частном случае. Мы имеем две иконы из келлии Преподобного Сергия Радонежского, иконы его "моления", выражаясь по-древнему, то есть те же самые иконы, пред которыми Преподобный Сергий молился своею уединенною молитвою, пред которыми он открывал свою душу и которые открывали ему душу иных миров. Трудно достаточно подчеркнуть важность этого факта, если мы вдобавок припомним крайне высокую оценку иконы даже рядовыми людьми XIV века: ведь икона не была тут украшением между прочими украшениями комнаты, почти стороною обмеблировка, как ныне, но была живящею душою дома, духовным средоточием его, умопостигаемой осью, около которой обращался весь дом, – была предметом величайшего внимания и всецелого попечения, а следовательно – и строгого, проникновенного, тщательно осмотрительного выбора. Икона была для человека XIV века духовною формою его, самим свидетельством его внутренней жизни. В данном случае, – по высоте духа Преподобного Сергия мы можем уяснить себе, что признавалось за высшее искусство вселенским сознанием человечества, т.е. что именно соответствовало в точности смыслу догмата иконопочитания; и обратно, по характеру иконописи, избранной великим носителем Духа, избранной лично себе на молитву, в свою пустынную келлию, мы можем понять строение его собственного духа, внутреннюю его жизнь, те духовные силы, которыми вскормил свой дух родоначальник Руси.

Внимание к келейным иконам Преподобного Сергия дает нам возможность глубоко проникнуть сразу в два взаимовосполняющие и взаимонеобходимые вопроса: а именно, в вопрос о природе высокого искусства и в вопрос о характере высокого духа, – искусства догматической важности и духа русской исторической всеобщности. Эти иконы – не только памятники, в подлинности своей засвидетельствованные высоким духом, но и две идеи, направившие собою первоначальную русскую историю. Если икона Троицы – это то, что Преподобный Сергий творчески внес в русскую историю, то его «моленные иконы» – получены им от вселенского сознания через своих предков и лично. К величайшему счастью, в котором нельзя не видеть какого-то исторического Разума, как Троица, так и обе эти иконы, дошли до нас в превосходной сохранности» [1].

Очень возможно, что эти иконы раньше были семейными, знакомыми Сергию с детства, спасенными во время разгрома Ростова. Конечно, нельзя исключать, что обе иконы попали к нему случайно, кем-то были принесены в дар, но и в этом случае то, что Сергий сделал их своими келейными иконами, не может быть случайностью. Не случайно и то, что после кончины Сергия обе иконы находились около раки, в которой покоились останки преподобного. Непрерывное монастырское предание и «Опись Троицкого монастыря», произведенная в 1641-1643 гг. Симоном Азарьиным, подтверждают подлинность этих икон. К счастью, и датировка икон XIV веком оказывается практически бесспорной.

Но сказать о принципиальной возможности реконструкции духовной структуры Сергия по любимым им келейным иконам его моления еще недостаточно, чтобы реально проделать путь от этих двух икон к самому Сергию. Разумеется, иконы были намолены ежедневными глубокими молитвами преподобного; они постоянно находились перед ним, они вызывали в нем образы святости и были как бы окнами, распахнутыми в сторону Бога. Гипертрофируя ситуацию, можно сказать, что весьма сложным образом признаки тех, кто «изображен» на иконах, а точнее, кто на них явлен, отсылают к определенным признакам пространства сергиевой духовной структуры. Но при попытке такого перехода от внешних физических особенностей лика к внутренним духовным особенностям его созерцателя совершенно необходима процедура углубляющейся реконструкции в отношении самого лика, предполагающей узрение за особенностями лба, глаз, губ, подбородка, шеи, рук и т.п. того, что стоит за ними в духовном плане носителей этих «физических» признаков. Флоренский проделывает эту аналитическую работу, но, похоже, что он еще до начала анализа видел главное.

Отец Павел отмечает:

«Лик Божией Матери овален, овал же удлинен и поразительно плавный и девственно чистый по своим линиям. Нижняя часть лица Богоматери – по очертанию очень моложава. В особенности юны и девственны губы, то есть та часть лица, которая прежде всего выдает всякую внутреннюю несвежесть, и, не без смысла, как наиболее обнажающий глубины воли (...) Линии рта очень упруги, а самый рот весь подобран, – но что особенно характерно – без всякой сухости, или жесткости; спокойны, мирны и исполнены глубокого самообладания уста Богоматери. Обращает внимание довольно большая (...) длина верхней губы; притом верхняя губа, несколько выступающая над нижней, и выступая, заканчивается как бы остроконечно. Это выступание сообщает лику Божией Матери выражение невинное и де тс кое, а некоторая остроконечность середины ее, – как известно, характерный признак девственности. Этому выражению способствует очень выраженная ямочка на верхней губе; ее упругость и подчеркнутостъ – опять свидетельство юности и девственности, ибо с летами это углубление расплывается. Вообще нижняя часть лица Богоматери – почти девочки, не тронутой еще ни сомнениями, ни волнениями, тому же впечатлению содействует подбородок, достаточно развитой, очень округлый и выступающий вперед и несколько яйцевидный; в нем чувствуется большая родовитость, большая самособранная сила. (...) Это яйцевидность подбородка дает впечатление полного равенства между тем, что Богоматерь есть в глубинах своей первичной воли, и чем она является на поверхности своего лика великой цельности всего духовного облика. Мощная, очень высокая конически суживающаяся кверху шея очерчена поразительно прекрасной волнистой линией. Этой линией особенно выражено органическое благородство, глубочайший аристократизм духа и тела Богоматери (...) Эта низкая постановка ушей, по-видимому, должна дать впечатление некоторой запрокинутости головы и шеи, что подтверждается чрезвычайной открытостью шеи. А это, в свой черед, выражает необыкновенную упругость шеи и всего организма, какую-то бытийственную бодрость и нерастленность его. Розово-заревое вохрение шеи и лика, опять-таки, подчеркивает здоровость и упругость тканей при усиленной деятельности сердца (...)» [2].

Переходя к верхней части лица Богоматери, автор продолжает свой опыт восстановления внутренней сути по внешним признакам. Отмечая, что у Одигитрии лоб переходит в прямую линию носа, без перерыва переносицей, и что линия носа очень близка к соответствующей античной прориси, Флоренский отмечает бо́льшую дифференцированность и сухость, большую выработанность линии носа у Богоматери этой иконы: «Отсюда удалена духовным огнем та "влажность", которая характерна типу Афродиты», ближайшей аналогией в античной скульптуре оказывается канонический тип безмужней девы – Афины...

Одигитрия глубоко антична. Брови и глаза обладают особой диагностичностью в отношении того, что стоит за ними. По бровям правильной «дугообразно-совершенной» формы и их высокой постановке над глазницами делается заключение, что они показывают «какую-то спокойную деятельность мысли, какое-то умиленное удивление созерцаемому ею. А этот признак мысли подтверждается несколькими напряженными лобными мышцами».

Особенно далекоидущим оказывается сравнение двух ключевых зон лица – верхней и нижней, глаз и рта – и тот вывод, который делается из этого сравнения:

«Около рта сосредоточивалось выражение девственной воли и неповрежденной целостности самой натуры Богоматери,– то, что Она, Одигитрия, дает бытие; напротив, то, что около глаз сосредоточивается, – как это должно быть во всяком портрете, то, что изображаемое лицо само получает от бытия, – то, о чем оно спрашивает мир [...]

Оценивая лик Богоматери в целом, мы не можем не выделить в нем два определенно выраженных мотива: это именно мотив девственности, свежести и юности нижней части лица, имеющей свой фокус в области рта и выражающей духовный отклик на жизнь со стороны Богоматери, и другого мотива, раскрываемого областью глаз, – мотива умудренной зрелости и величавого достоинства мысли, знающей жизнь не в мечтательных образах, а в ее растленности и порче и все же, при глубоком знании нецельности жизни, – в себе хранящей бодрую надежду и спокойное и мирное "да" бытию» [3].

Вторым после лица «орудием выразительности и совокупности характерологических признаков» оказываются руки. Они – мистичны, но не оккультны: «совсем не астральны, напротив, глубоко спокойны и вполне трезвенны».

В Младенце главное, что поражает, это – голова, ее форма и объем. Прежде внимание обращается на сильное преобладание верхней черепной части в ущерб лицевой. Количественные измерения дают Флоренскому заметить, что «множество гениальных людей рождалось именно с такими признаками преждевременно, а при созерцании таковых всегда чувствуется какой-то мистический луч иных миров, на младенцах почивающий, словно около таковых не успело еще погаснуть потустороннее сияние и ноуменальный венчик вечности».

Общее заключение из рассмотрения фигуры Богоматери с Младенцем на руках поражает и наблюдательностью, и подъемной силой мысли. Оно говорит, может быть, и о том, о чем автор не предполагал. Вот оно:

«И в Матери, и в Сыне чувствуется огромное ведение. Они оба, в особенности Младенец, царственно и абсолютно просто мудрый, мудрый без усилия, без напряжения, без искания, они мудры без движения: без туги, в себе самих знают Они все, и хотя Они в мире ив него погруженные, Они оба остаются над ним и вне его – в Себе самих мирные покоем вечности, которого не нарушить никаким земным буреванием. В Них над этими бушеваниями пребывающих чувствуется опора и твердыня, и потому от всей иконы веет глубоким неотмирным покоем, бесконечным миром, совершенным спокойствием присно обладаемой мудрости. От Одигитрии исходит духовное лучение… от Нее струится пренебесный свет… Она дает небесные дары… Она – мудрость небесная» [4].

Трудно сказать, отдавал ли себе отчет в этом автор, пиша вышеприведенные слова, но едва ли можно найти точнее характеристику Сергия, нежели эта, к нему формально не относящаяся. И огромное ве́дение, и абсолютность мудрости, мудрости без усилия, без напряжения, без искания, спокойствие присно обладаемой мудростью, знание всего в себе, сочетание погруженности в этот мир и пребывание вне его, с Богом, и, конечно, опора и твердыня – все это, как нельзя лучше, относится и к Сергию. Трудно допустить, что, говоря о Сергиевых «моленных» иконах, отец Павел, мог не помнить о преподобном Сергии. Вспоминать о нем ему было не нужно: он и без того находился в пространстве Сергия, и, в конце концов, не так уж важно, пробилось ли это всегда в нем присутствующее начало на уровень сознания или же продолжало жить в более глубоких и тайных слоях подсознания.

Подводя итог своему анализу келейных икон Преподобного, Флоренский заключает: «Эти две иконы относятся друг к другу, как тезис и антитезис, [...] их фактурное сходство только подчеркивает их аититетичность. [...] Трудно было бы, – если бы археологические соображения принуждали бы к тому, отрешиться от мысли, что это противоположение сознательно, т.е., иначе говоря, что эти иконы парные, и парными вышли именно из мастерской. В одной представлено божественное, легкою стопою спускающееся долу; в другой – человеческое, усилием подвига вырубающее себе в граните ступени восхождения. В одной – царствие небесное, вечная радость о Духе-Утешителе, воплощающееся на земле; в другой – земное «нужницы восхищающие ее» [...] В одной иконе – путь воплощения, другая указует путь одухотворения. Мирной надеждой светит Одигитрия-Путеводительница, но силою ума Николай-Победитель Народа – подстегивает на духовную самособранность. Божия благодать, даром даваемая, и человеческий подвиг духа, усилием завоевываемый, – таковы два духовных первообраза, две идеи, питающие созерцание, которые направляли внутреннюю жизнь древнего молебщика пред этими иконами, Преподобного Сергия. Эти две идеи установили и основные линии византийской культуры; они были тем наследием, приумножить и развить которое был призван русский народ. Но если эти идеи, вообще говоря, могли быть воплощаемы и воплощались художественно также и в иных образах, то, тем не менее, именно эти образы, Одигитрии и Николая Чудотворца, были центрами кристаллизации около них соответственных переживаний и должны быть признаны первичными. [...] Нахождение иконы Троицы у Преподобного Сергия, при наличности только двух его икон, указывает на глубокую неслучайность именно такого выбора» [5].


Источник: Топоров В.Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Том II. Три века христианства на Руси (XII-XIV вв.). – М.: Школа «Языки русской культуры», 1998. - С. 665-671.


ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Флоренский П.А. Моленные иконы Преподобного Сергия // Журнал Московской патриархии, 1969, № 9. С. 81

[2] Там же. С. 85.

[3] Там же. С. 86.

[4] Там же. С. 87-88.

[5] Там же. С. 88-89.


10 Августа 2018

< Назад | Возврат к списку | Вперёд >

Интересные факты

По указу для Приказа
По указу для Приказа
6 февраля 1701 года, исполняя указ Петра I о сборе с церквей и монастырей
103 года Доходному дому
103 года Доходному дому
103 года назад Троице-Сергиева Лавра завершила строительные и отделочные работы в четырехэтажном каменном здании на углу Красногорской площади и Александровской...
Возвращение Лавре монастырских зданий
Возвращение Лавре монастырских зданий
2 сентября 1956 года Постановлением Совета Министров РСФСР №577 Свято-Троицкой Сергиевой Лавре возвращено 28 зданий ( с учетом переданных в 1946 -1948 годах)...
Освящение надвратной Церкви после пожара
Освящение надвратной Церкви после пожара
14 июня (н.ст.) 1763 года в присутствии Екатерины II...
Визит Петра I
Визит Петра I
10 июня (н.ст.) 1688 года шестнадцатилетний Петр I посетил Троице-Сергиев монастырь. Юного царя сопровождала свита из тридцати думных людей...