Архитектура Троице-Сергиевой Лавры. Исторический очерк

Василий Павлович Зубов*


Троице-Сергиевский ансамбль - результат сложной исто­рической жизни; как и все древнерусские ансамбли, он воз­ник не сразу, а постепенно. Художественные памятники Лав­ры - поистине живая летопись русской архитектуры с XV по XVIII в. Каждая значительная эпоха представлена здесь заме­чательными образцами, запечатлевшими все ее своеобразие и тем не менее, несмотря на свою разновременность, нахо­дящимися во взаимной гармонии. Троице-Сергиева Лавра - органически сложившийся музей русской архитектуры, ее истории.

 
Троице-Сергиева Лавра в начале XIX века. Вид с юга. С гравюры неизвестного художника. 
Негатив Сергиево-Посадского музея-заповедника

В 60-х годах XIX столетия Лавру посетил Теофиль Готье, который позднее так передал свое впечатление от нее: «Са­мому избалованному туристу невозможно не почувствовать восхищенного удивления, когда в конце аллеи деревьев, усы­панных инеем, словно бриллиантами, аллеи, расстилающей­ся перед ним от ворот башни, он увидит эти церкви, распи­санные синими, ярко-красными и зелеными красками, от­тененные белыми бликами снега, прихотливо возвышающи­еся своими золотыми и серебряными куполами среди окру­жающих многоцветных зданий». И несколько ранее: «Ограда Троицкой Лавры, представляющей чуть не город, заключает в себе девять церквей, или девять соборов, как говорят рус­ские, царский дворец, помещение для архимандрита, залу капитула, трапезную, библиотеку, ризницу, кельи братий, надгробные часовни, всевозможные хозяйственные строения; и все это безо всякой симметрии появлялось по мере надоб­ности, в том месте, где это было нужно, подобно растениям, растущим на благоприятной почве. Вид их необычен, нов, можно сказать, сбивает с толка»[1].

И все-таки Теофиль Готье был не прав. По мудрому опре­делению Гераклита, «скрытая гармония - сильнее явной». Теофиль Готье не разглядел этой скрытой гармонии истори­чески развивавшегося ансамбля за хаотическими наслоения­ми XIX в. К тому времени, когда в монастырских стенах стало уже слишком тесно, Лавра, действительно, стала пускать кру­гом беспорядочные ростки и корни в виде построек, закрыв­ших вид на древние стены, башни, церкви. «Поновители» и «благоукрасители» уже утратили к тому времени всякое чу­тье к тонким нюансам древнерусского искусства. Развитие ансамбля сменилось его уродливым ростом, его порчей. В XVIII в. в Лавре еще были сады, цветники, пруд, а в 1859 г. М. П. Погодин писал: «Нигде ни одного порядочного сада, негде прогуляться, отдохнуть, подумать»[2].

Понять логику ансамбля должен помочь настоящий крат­кий исторический очерк. О древнейшем облике монастыря известно очень немногое. Жития преподобного Сергия Ра­донежского, написанные в первой половине XV в. Епифанием Премудрым и Пахомием Сербом, - едва ли не единствен­ный наш источник. Источник этот не столько исторический, сколько литературный. Реальные черты приходится выиски­вать за традиционными приемами житийного повествова­ния, допускавшего перенос дословно и буквально кусков тек­ста из одного Жития в другое. Жития рисуют картину дикой лесной пустыни, в которой первоначально жил преподобный Сергий: кругом выли волки, к самой келье подходили медве­ди, «не токмо в нощи, но и в дни». Лес был тогда, по словам жизнеописателя, не далеко, «якоже ныне нами зримо», но в самой близи - шумящие деревья осеняли кельи, около церк­ви еще оставались невыкорчеванные пни, здесь же, поблизо­сти, были огороды. Монастырь был основан в середине XIV в. и во второй половине того же века, еще при жизни препо­добного Сергия, был расширен. К этому расширению отно­сится житийное свидетельство, наиболее интересное для ис­торика архитектуры: кельи были расставлены по четырех­угольнику, с церковью в середине. «Монастырь больший воз­двиг, келлии четверообразно сотворити повеле, посреде их церковь во имя Живоначальныя Троицы отовсюду видима, яко зерцало, трапезу же и ина, елика на потребу братиям». 

Верно ли, что монастырь возник в глухой, никому не зри­мой пустыне? Этому противоречат уже свидетельства самих агиографов, хотя бы, например, упоминание Пахомия о до­роге из Москвы, по которой возвращался святитель Стефан Пермский и которая пролегала от монастыря верстах в 10-15 («10 поприщ или вящше»). Известно, что преподобный Сер­гий Радонежский являлся деятельным сторонником москов­ских князей, их объединительной политики и их борьбы с татарами. Дмитрий Донской перед Куликовской битвой в 1380 г. приезжал к нему просить совета и благословения, и преподобный Сергий дал ему двух иноков-воинов, Пересвета и Ослябю, участвовавших в борьбе с врагом на поле битвы. Сказания о Мамаевом побоище повествуют, что Пересвет пал в единоборстве с татарским богатырем. Известно также, что Патриарх Константинопольский Филофей прислал препо­добному Сергию крест, сохранившийся до нашего времени. Уже в XV в. троицкие монахи странствовали и в Константи­нополь, и в Иерусалим, и на Афон. В XV в. в монастыре жил ученый афонский монах Пахомий Серб - жизнеописатель преподобного Сергия. Таким образом, уже в первый век су­ществования монастыря из него протянулись нити, крепко связавшие его с окружающим миром. 

Преподобный Сергий Радонежский умер в 1392 г. В 1408 г. монастырь был сожжен и разграблен татарами. На месте старой деревянной церкви Троицы ученик преподоб­ного Сергия преподобный Никон построил новую, деревян­ную же, а в 1422 г., после обретения мощей своего учителя, приступил к постройке белокаменного Троицкого собора, сохранившегося до настоящего времени. Старая деревянная церковь была перенесена дальше, к востоку, на место позднее сооруженной церкви Сошествия Святого Духа, или Духовской. В целом композиция осталась прежней: как и раньше - «отовсюду видимая, яко зерцало» главная церковь монасты­ря, перед ней - главная площадь, а кругом - четырехуголь­ник келий. За пределами этого четырехугольника находи­лись огороды и хозяйственные постройки (еще в XVII в. в до­кументах упоминаются «житницы Сергия», находившиеся где-то в северо-восточной части монастыря). Все было, види­мо, обнесено крепкой деревянной оградой, охватывавшей почти всю территорию, и позднее занимавшуюся монасты­рем («житница Сергия» вряд ли могла находиться вне огра­ды). Еще при жизни преподобного Сергия над восточными воротами деревянной стены была построена церковь во имя Димитрия Солунского, небесного покровителя Димитрия Донского. Следовательно, место надвратной церкви также определилось еще в XIV в. 

Житийное свидетельство о постройке келий «четверообразно» встречается и в некоторых других Житиях, являясь своего рода литературным трафаретом. Тем не менее нельзя на основании этого одного заподозревать его историческую достоверность. Ведь если, например, в позднейшем Житии преподобного Александра Свирского автор воспользовался рассказом Сергиева Жития «об изведении источника», для того чтобы рассказать о постройке мельницы, нельзя на ос­новании одного лишь литературного заимствования оспари­вать факт постройки мельницы. Или если в позднейших ико­нописных подлинниках предписывалось изображать препо­добного Сергия с «брадою Афанасиевою», отсюда не следует еще, что он был безбородым. Нельзя только, разумеется, понимать центр и четырехугольник строго геометрически. Достаточно взглянуть на план и убедиться, что кельи с восто­ка и запада не могли находиться на одинаковом расстоянии от церкви. «Четверообразно» и «посреде» - это такая же схе­матизация, как и строго четырехугольная каменная ограда на иконописном изображении монастыря XVII в. (см. с. 377). 

 
Центральная площадь ансамбля с Колокольней и Успенским собором, в нач. XIX века. 
Фото с акварели Кунавина 1800-1801 гг.


В так называемом «Кратком летописце Троице-Сергиевой Лавры» имеется одно указание, относящееся к 1557 г. и по­зволяющее уточнить положение первоначального четырех­угольника келий: по свидетельству «Летописца», в этом году кельи были отодвинуты к северу и востоку на сорок сажен, «где нынеча стоят», то есть поставлены около каменной мо­настырской ограды (крепостной стены). Если отсчитать об­ратно сорок сажен, то старые линии восточных и северных келий образуют прямой угол с вершиной примерно на месте Успенского собора. Иными словами, главная площадь, окай­мляемая ныне колокольней и Успенским собором, когда-то окаймлялась кельями. Троицкий собор и примыкающая к нему площадь, являвшаяся своего рода теменосом (греч. τέμενος), священным участком, - такова изначальная тема бу­дущего развитого ансамбля. 

В Житии говорится, что преподобный Сергий поставил не только церковь и кельи, но и «трапезу и ина, елика на по­требу братиям». Где находилась эта деревянная трапезная, более точных документальных данных нет. Зато известно ме­сто старой каменной трапезной, построенной в 1469 г. и унич­тоженной в XVII в. (новая трапезная на новом месте построе­на в 1687-1692 гг.). Старая трапезная находилась на месте ны­нешней колокольни, то есть, как явствует из только что ска­занного, примерно на старой линии северных келий. Она замыкала площадь с севера. Имеются основания думать, что каменная трапезная была построена на месте старой дере­вянной. В пользу этого говорит не только общая склонность строителей держаться традиции, освященной к тому же в их глазах авторитетом преподобного Сергия, но и ближайшие обстоятельства, приведшие к постройке трапезной. 

В так называемой «Ермолинской летописи» точно указа­но, что в 1469 г. «в Сергееве монастыри у Троици поставили трапезу камену, а предстатель у нее был Василий Дмитреев сын Ермолина» (Полное собрание русских летописей, т. XXIII, с. 158). «Предстатель» (подрядчик) Василий Ермолин был выходец из богатой купеческой семьи, родичи которого поддерживали тесную связь с Троицким монастырем. Мона­хами в этом монастыре были его дед, отец и дядя. Имя Ермо­лина не раз упоминается в только что указанной летописи в связи с постройками Московского Кремля[3]

Участие Василия Ермолина в постройке трапезной у Троицы имело, видимо, ближайшим поводом легендарное событие, относящееся к 1448 г. Легенда повествует, что отец Василия, Дмитрий, постригшийся в монастыре с именем Дионисий, не желал подчиняться уставу, «вкушать от брат­ской трапезы» и оставался в часы общей трапезы у себя в ке­лье. В наказание за «строптивость», повествует легенда, он был поражен параличом. Преподобный Сергий явился ему в видении и ударил грешника по голове. В повествовании рас­сказывается, как вслед за тем приехали из Москвы «братия его Петр и Афонасий и прочии сродницы его и сын его Василие»[4]. Естественно, напрашивается предположение, что, участвуя двадцать один год спустя в постройке новой камен­ной трапезы, В. Д. Ермолин как бы хотел загладить грех сво­его отца. И где, как не на старом месте, могла она быть по­строена? Решился ли бы сын вольничать и проявлять «строп­тивость» после того, что случилось с его отцом? 

Вскоре после сооружения каменной трапезной была заме­нена и другая деревянная постройка: в 1476-1477 гг. псков­ские мастера построили Духовскую церковь на том месте, где стояла деревянная Троицкая церковь, перенесенная сю­да после постройки Троицкого собора. Основная «диспози­ция» зданий осталась, следовательно, неизменной на протя­жении XV в. 

В XVI в., в век Ивана Грозного, монастырь значительно изменил свой внешний вид. В 1540-1550 гг. были сооружены по почину Москвы мощные каменные стены, превратившие монастырь в неприступную крепость. К ним были отодвину­ты северные и восточные кельи, и на освободившейся терри­тории выросла к 1585 г. громада пятиглавого Успенского со­бора, напоминавшего все о той же «державной руке» Мос­квы: формы Успенского собора у Троицы перекликаются с формами Успенского собора в Московском Кремле. «Dis Kloster ist dasallerreichste im ganzen Lande», - писал во второй половине XVI в. Генрих фон Штаден[5]. «Ееn groot sterc clooster», - писал несколько позднее в своей истории москов­ских войн 1601-1610 гг. голландец Исаак Масса [6]. «Богатей­ший», «большой», «сильно укрепленный» - подобные эпите­ты постоянно возвращаются в описаниях иностранцев, ви­девших этот укрепленный монастырь в XV-XVII вв. 

До нас дошел документ, позволяющий судить о строи­тельстве в середине XVI в., при келаре Адриане Ангелове, - так называемый «Краткий летописец Троице-Сергиевой Лавры», разновременные записи которого охватывают в ос­новном годы 1547-1561 и годы 1621-1640. Первая группа за­писей, возможно, принадлежит самому Ангелову. Поскольку эта гипотеза выдвигается впервые, необходимо привести хотя бы вкратце основные аргументы[7]

Посмотрим хотя бы бегло на эти записи. В 1548 г. пост­роен Никоновский придел Троицкого собора (над моги­лой Сергиева ученика преподобного Никона, похороненного около южной соборной стены, рядом с преподобным Серги­ем). В 1552 г. «поставили болницу», «келарскую поставили камену», вырыли большой пруд за монастырской оградой и устроили на нем два моста. «Рядил ево келарь Андреян» (позднее пруд носил название Келарского). В 1556 г. Иван Грозный «велел у Живоначальныя Троицы у большой церк­ви», то есть Троицкого собора, «верх золот рядити». Тогда же были сделаны «часы болшие», а «делал те часы диакон ста­рец Тихон Ноугородец». Часы помещались на трапезной, вы­ходившей фасадом своим на главную площадь[8]. В 1557 г., как уже упоминалось, «разносили» кельи к крепостным стенам. В 1559 г. произошла закладка будущего Успенского собора[9]. Деревянный дворец Ивана Грозного около северной стены был поставлен при «разноске» келий. 

Монастырь интенсивно строился и перестраивался. Но основная идея композиции осталась той же. Успенский собор был задуман как новый большой собор Живоначальной Тро­ицы, в который надлежало перенести мощи преподобного Сергия. Но позднее Иван Грозный оставил эту мысль, боясь, что постройка «может быть неугодной Преподобному Сер­гию» [свидетельство одной фрагментарной записи «о трех чудесах Сергия», относимых этой записью к 1558 г., запись опубликована Н. С. Тихонравовым в его издании «Древние жития преподобного Сергия Радонежского», М., 1892, отд. II, с. 166-171]. В переводе на наш язык это означает, что тради­ция взяла верх. Успенский собор не стал «центральной свя­тыней» монастыря, им остался Троицкий собор. Вот почему громада нового собора тактично отодвинута несколько к се­веру, не загораживает дороги к Троицкому собору для иду­щих с востока, через Святые ворота. Но в высоту Успенский собор поднялся над всеми другими монастырскими соору­жениями, как раньше, в XV в., поднялась над ними вышка Духовской церкви. И, вместе с тем, хотя кельи отодвинулись к крепостным стенам, но прежняя главная площадь не исчез­ла. Новый собор взял на себя ту роль, которую ранее выпол­няли кельи, окаймлявшие площадь с востока. 

В XVII в. исторические события первого десятилетия по­казали, что Троицкий монастырь, действительно, стал пер­воклассной крепостью. С 23 сентября 1608 г. по 12 января 1610 г., в течение почти шестнадцати месяцев, его безуспеш­но осаждали польско-литовские отряды Сапеги и Лисовского. «Большой сильно укрепленный монастырь» - приведенный отзыв Исаака Массы относится именно к этому времени. А «Сказание об осаде Троицко-Сергиева монастыря», написан­ное келарем Авраамием Палицыным, показывает, что дело было не только в совершенстве фортификационной техники. У Палицына мы читаем и о подвиге крестьян Шилова и Сло­ты, ценою собственной жизни взорвавших устроенный поля­ками подкоп под Пятницкую башню, и о крестьянине Суете, со своим небольшим героическим отрядом обратившем не­приятеля в бегство, и о других героях времен той же осады. Общая численность неприятельских войск значительно пре­восходила численность русских [10]

Во время осады для ограждения от подкопов был вырыт ров с наружной стороны восточных крепостных стен и с внутренней - у южных. После осады, в последующие десяти­летия, монастырь развивает новое интенсивное строительст­во: он залечивает раны, перестраивает башни, надстраивает стены, строит новые церкви и палаты. Это строительство свя­зано главным образом с именем архимандрита преподобного Дионисия (Зобниновского), принимавшего деятельное уча­стие в освобождении Москвы от поляков и убеждавшего своими грамотами «постоять за отечество крепко и мужест­венно», а также келаря Александра Булатникова, крестивше­го царских детей и близкого к московскому двору. 

Пересмотрим второй цикл записей все того же «Краткого летописца». В 1621 г. расписана (старая, ермолинская) тра­пезная и при ней устроена церковь Преподобного Михаила Малеина, небесного покровителя царя Михаила Феодоровича. Тогда же на Успенском соборе «верхи устроены белым железом и киоты верхние над олтарем подписаны». В 1623 г. увеличен Никоновский придел, в 1624 г. построена палата кирпичная «у келарской близ казны болшие» и тогда же - кузница кирпичная, причем в записи упомянут и строивший ее мастер Елисей. В 1628 г. после пожара поставлены две па­латы по обе стороны Святых ворот, а в следующем, 1629 г., еще две палаты направо от тех же Святых ворот. Строил эти последние опять тот же мастер Елисей. В 1635 г. «вновь» рас­писан Троицкий собор, так как старое рублевское письмо в нем «обетшало, что было подписано при игумене преподоб­ном Никоне чюдотворце». Тогда же начата постройка новых больничных палат с церковью Преподобных Зосимы и Савватия, законченная в 1637 г. И наконец, в 1640 г. - опять кельи каменные, «по обе стороны от Святых ворот и в поряд от архимаричьих келий». 

Кельи, палаты, роспись, «поновления» - вот тема записей «Краткого летописца». И наряду с этим - неупоминаемая в нем перестройка башен и надстройка стен. Какой вид мона­стырь приобрел к середине 40-х годов, дает возможность су­дить древнейшее дошедшее до нас изображение его, отно­сящееся к этому времени (см. с. 377)[11]. К этому же времени относится ценнейший исторический документ - подробная монастырская опись 1641 -1644 гг., к сожалению, еще не опу­бликованная полностью (выдержки - у Голубинского).

Перед осадой монастыря подмонастырные слободы были выжжены по распоряжению властей (а село Клементьево со­жжено неприятелем). После осады возродились старые сло­боды и появились новые, где жили по большей части мона­стырские ремесленники. В только что указанной описи упо­минаются слободы иконная, поварская, тел еженная и др. 

В 1655 г., летом, сопровождая Патриарха Антиохийского Макария, Троицу посетил архидиакон Павел Алеппский, со­ставивший подробный и интересный отчет о путешествии. «Монастырь стоит на ровном месте и не виден издали, - пи­шет Павел Алеппский. - Построен он наподобие крепости Дамаска и по величине равняется, быть может, с городской стеной Эмесы. Окружен огромной, высокой стеной новой по­стройки, белой, как голубь. Кругом него сады, идущие не­прерывно один за другим, большой город, женский мона­стырь и несколько [других] монастырей и церквей, пруды и мельницы. Он совершенен во всех отношениях, кроме двух вещей: первое, что близ него нет реки; второе, что он распо­ложен в долине и не виден издали»[12]. Павел Алеппский отме­чает, говоря об Успенском соборе, что «церковь имеет пять величественных куполов, которые по своей высоте только одни и видны извне монастыря»[13]

В XVII в. в монастыре существовало два значительных въезда. Со стороны Московской дороги на востоке были Свя­тые ворота с надвратной церковью за ними, а рядом с ними в 40-50-х годах XVII в. были устроены ворота Успенские: их еще нет на иконном изображении, но о них говорит Павел Алеппский, простодушно заявляя, что они предназначены «для народа и животных», тогда как Святые ворота отворя­ются только при приездах Патриарха или царя для его входа. Над Успенскими воротами была башня (впоследствии с ча­сами, а потому получившая название Часовой). Ров, мосты, Часовая башня, башня Святых ворот, надвратная церковь за нею - все эти сооружения создавали сильный архитектурный акцент при главном въезде.


 
Вид Троице-Сергиевой Лавры с востока. Аллея на места засыпанного рва. С гравюры 1806 г.

Другим въездом служили северные, Каличьи, ворота. К ним подходила дорога, шедшая из Углича. Свое название во­рота получили от «калик перехожих», странствующих бого­мольцев. Здесь также был ров (но естественный, а не искусст­венный, как на восточной стороне). По изображению XVIII в. [в альбоме 1745 г.] видно, что откос его был облицован кир­пичом. Через ров был перекинут мост. На иконном изобра­жении XVII в. Каличья башня - двойная, на гравюрах Ив. Зу­бова - она выше прочих, приметная, бросающаяся в глаза едущим из Углича[14]

Последние десятилетия XVII в. ознаменованы в архитек­турной истории монастыря появлением следующих соору­жений: надкладезная часовня около Успенского собора (точ­ная дата постройки неизвестна), новая трапезная (1686- 1692 гг.), новый царский дворец (по всей вероятности, также построенный около этого времени). Монастырь сохраняет свое значение крепости. Современник первого стрелецкого мятежа (1685 г.) повествует, что в это время цари Иоанн и Петр удалились сюда, где оружия было много, и что, придя в тот монастырь, «великие сторожа и караулы стенные учини­ли и по причинным [опасным] местам пушки и всякое ружье ко спасению и на оборону установили и всякой полковой строй устроили»[15]. Позднее, в 1710-1711 гг., Петр занимался устройством бастионов вокруг монастырской ограды, возло­жив эту работу на пленных шведов и, очевидно, памятуя о той защите, которую он нашел в монастыре. Огромный орел в алтаре Успенского собора, как говорят, сделан по его лич­ному приказанию в память его спасения от стрельцов. 

Праздничная полихромия трапезной и Чертогов, тонкая резьба надкладезной часовни, нарядный верх Утичьей баш­ни говорят о новых веяниях. И тем не менее при всем том, как ни менялось декоративное обличие, как ни росло число палат, келий, основная тема усложнялась, оставаясь в суще­стве своем нетронутой. Трапезная и Чертоги повторяли ста­рую перекличку дворцов царя и царицы, о которой хорошо было сказано еще в описи 1641-1644 гг.: «На монастырь взшед на правой стороне против церквей Живоначальные Троицы и Пречистые Богородицы Успения хоромы государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея Русии. На другой стороне, на монастырь взшед налево, против церкви чудо­творца Никона хоромы государыни царицы и великие кня­гини да государя царевича, две палаты, промеж их сени ка­менные». Трапезная и Чертоги, раскрашенные «в шашку» - та же тема. И по-прежнему ведущей темой остается главная площадь с архитектурным центром ансамбля - Троицким собором, который продолжает держать целое, как ни вырос­ли окружающие постройки. 

Значение крепости монастырь утратил к середине XVIII в. Указ об уничтожении Оружейной палаты, находившейся между церковью Смоленской иконы Божией Матери и Каличьей башней, был дан уже в 1742 г. и приведен в исполне­ние в 1779 г. Большое количество оружия, хранившегося со времен осады, было взято из Лавры в 1756 г. Из оставшихся пушек во второй половине XVIII в. палили только при торже­ственных встречах императрицы Екатерины II, во время ил­люминаций и фейерверков. 

С 8 июня 1744 г. Троице-Сергиев монастырь стал имено­ваться Лаврой - отличие, которое было даровано только не­многим, особенно богатым и знатным монастырям России. Незадолго перед тем (1742 г.) в стенах его была открыта Ду­ховная семинария. Ко времени около 1745 г. относится инте­ресный альбом, дающий представление о том, чем была Лав­ра в XVIII в. Свое не вполне точное название «альбом 1745 г.» он получил от надписи на первой странице: «Сия книга по имянному Ея Императорского Величества словесному указу дана возвратно в Троицкую Лавру июня 3-го дня 1745 года дня строения по ней». Следовательно, исполнен альбом был раньше и содержит изображения построек не такими, каки­ми они были, а какими они должны были стать. Через 45 лет в альбоме появились наклейки, показывавшие действительное состояние памятников в 1790 г. Надпись на том же первом листе гласит: «По сей книге какие есть на планах и фасадах наклейки, то сие учинено вновь по точному Лавры положе­нию, в каком она находилася в 1789 г. Платон Митрополит Московский. 1790-го года августа 29-го д.»[16]

Альбом долго служил (и в XVIII и даже в XIX вв.) своего рода «генеральным планом строительства», и к нему обра­щались в случае разного рода переделок. В докладе лаврско­го казначея от 10 декабря 1778 г. (дело 1779 г., № 16) он прямо называется «генеральным аппробованным всей Лавре пла­ном», причем указывается, что изображенная здесь решетка балкона Митрополичьих покоев недостаточно красива и что ее нужно сделать иначе («от означенной на оном плане ре­шетки кажется невеликой красоты быть надежно»). В этом случае отступили от плана, но зато еще в 1842 г., когда речь зашла о перемене кровли на Пятницкой и Водяной башнях, митрополиту Филарету была представлена выкопировка из альбома 1745 г., и в своей резолюции он дал благословение «на восстановление фасада кровли, как он показан в старых чертежах Лавры» (дело 1842 г., № 121). «Привесть в пропор­цию», «привесть в порядочный фасад» - такими выражения­ми пестрят лаврские архивные документы XVIII в. и старин­ные описания лаврских построек. Как понимались эти вы­ражения, видно хотя бы из плана Духовской церкви 1777 г. с обозначением намеченных переделок [см.: Трофимов И. В. Памятники архитектуры Троице-Сергиевой Лавры: Исследо­вания и реставрация. М., 1961. Рис. 47, с. 65] и резолюции ми­трополита, в то время архиепископа, Платона: «По сему точ­но зделать, только с Метлиным хорошенько посоветовать, чтоб от разбирки вновь не последовало какова стенам повре­ждения. Да проход царских дверей зделать, чтоб был прямо против середины горнего места» (дело 1777 г., № 52, лаврско­го архива, находящегося в Центральном государственном архиве древних актов в Москве). Другой пример - проект пе­рестройки западной линии келий «по ранжиру», в результа­те которой должна была погибнуть шатровая церковь Пре­подобных Зосимы и Савватия. Наконец, судя по альбому, предполагалась постройка второй часовни около Успенского собора, в pendant к первой. 

Жизнь, история вносили свои коррективы в эти планы строго симметричных, регулярных решений. Многое, уже из чисто хозяйственных соображений, оставалось «по-прежнему». И в целом XVIII в. - новая, самостоятельная, страница в истории Лавры, хотя все же, как мы увидим дальше, преемст­венность и тогда была сохранена. 

В XVIII в. изменился прежде всего самый уклад жизни. Высшее духовенство Лавры времен императриц Елизаветы и Екатерины II все более и более начинало подражать в своем быту придворному дворянству, перенимать его привычки и вкусы. О баснословной роскоши и богатстве Гедеона (Криновского), придворного проповедника, архимандрита Лавры в 1758-1761 гг., сохранилось немало рассказов. Гардероб его состоял из великолепных шелковых и бархатных ряс и зани­мал целую комнату; он совсем по-придворному щеголял в шелковых чулках и башмаках с бриллиантовыми пряжками. Уже раньше, в 1718 г., казначей монастыря написал в Свя­тейший Синод следующее доношение на архимандрита Ге­оргия (Дашкова): «Оставив старый конюшенный двор без нужды, построил большой новый и в подмонастырских селах светлицы, набрал конюхов человек со сто; кормит лошадей печеным хлебом и, выкормив, продает их без совета и деньги берет себе»[17]

Одного архитектурного примера достаточно, чтобы ил­люстрировать происшедшие сдвиги: боевая башня превра­тилась в беседку. В XVII в. возле плоской Луковой башни южной крепостной стены был луковый огород. В описи 1641 - 1644 гг. значилось: «Возле монастырские стены монастырской Луковой огород, а на нем живет в келье Пятницкой черной пономарь Лука Вереитин». В XVIII в. из Митрополичьих покоев был устроен переход на стену к башне, которая пре­вратилась в «настоятельскую беседку». «Краткое описание» XVIII в. рисует уже, в отличие от описи XVII в., иную карти­ну. Огород превратился в регулярный сад. «С южной сторо­ны, по городовой стене, на Московскую дорогу имеется весе­лая открытая на 50 саженях галлерея, откуда все лаврское селение, находящееся в той части и за оным окружные места далеко видеть можно: а в низу под оградою большой ре­гулярной и плодовитой сад, обнесен каменною оградою, в окружности до 300 сажень»[18]

Вся вторая половина XVIII в. неразрывно связана в исто­рии Лавры с именем митрополита Платона (Левшина). С 1758 г. он был учителем лаврской семинарии (позднее - ее префектом и ректором), обратил на себя внимание императ­рицы Екатерины II, которая сделала его законоучителем сво­его сына Павла и проповедником при дворе. В 1766 г. он был поставлен в архимандрита Лавры, в 1775 г. - в архиепископа Московского и в 1797 г. возведен в сан митрополита Москов­ского (умер в 1812 г.). В своих «Записках» митрополит Платон вспоминал ранние годы, когда он был учителем лаврской семинарии, свои загородные прогулки «по садам и лесам» и катанье на лодке по прудам в окрестностях Лавры: «Поисти­не то время было райское и весна лет Платоновых». И здесь же он откровенно признавался, что именно наиболее при­влекало его во внешнем распоряде жизни в Лавре: «Особенно Платону нравилось, что в Лавре находил готовое, яко-то все­гда довольный стол, и напитки, и выезд, и ни мало о том не заботился»[19]

В надписи на чугунной доске, помещавшейся в северной (ныне разобранной) пристройке Троицкого собора, митро­полит Платон попытался подытожить все сделанное им за время с 1766 по 1791 г.[20] Дальнейшие два десятилетия, с 1791 по 1812 г., отражены в его «Записках». Благоустройство, поновление, «благоукрашение» - лейтмотив всей деятельности митрополита Платона. «Вновь внутрь Лавры дорога выслана камнем и вновь же устроен от Святых ворот до Троицкого собора балюстрад каменный с железными решетками», «во­зобновлена вся вокруг Лавры внутри и извне ограда с баш­нями», «Чертоги покрыты железом и вновь при них крыльцы сделаны», «железом покрыты церковь Сошественская и На­стоятельские кельи», «все кельи и башни в Лавре вновь по­крыты железом и выкрашены» и т. д. «Возобновляется» за короткий срок (1777-1780 гг.) стенопись во всех церквах, при­чем справедливость требует отметить, что тогда при «возоб­новлении» стремились по большей части держаться «преж­него», без тех вандализмов, в которых был повинен сле­дующий, XIX в.[21] Ни одно здание Лавры не осталось в той или иной мере без перестройки и переделки. К концу XVIII в. все церкви Лавры оказались покрыты железом. Всех позднее ока­залась покрыта Духовская церковь. В описи 1768 г. она еще (единственная) значится крытой тесом, а в описи 1785 г. ска­зано, что «все церкви монастыря крыты железом». 

Исторические интересы митрополита Платона (он был автором русской церковной истории) заставляли его с из­вестным вниманием относиться к памятникам прошлого. Однако недостаток археологических знаний, так же как и вкусы XVIII в., наложил новый, неизгладимый отпечаток на лаврские здания. В отдельных случаях удавалась «реставра­ция», как, например, в случае крыльца трапезной, где ми­трополит Платон предписывал старые «резные штуки» по возможности сберечь, «чтоб их попрежнему вставить, а кото­рые негодятся, таковые вновь переделать; а на столбах, как они негодятся, рисунок для резьбы зделать полегче, зделав капители поменьше, а базесы побольше, чтоб столбы были пропорциональные» (дело 1778 г., № 58, л. 9). В других случа­ях здание преображалось до неузнаваемости, как, например, Митрополичьи покои XVI-XVII вв., которым был «придан порядочный фасад», с портиком, балконом и лепными ук­рашениями, или больничные палаты с церковью Преподоб­ных Зосимы и Савватия, где окна абсиды были приведены «в пропорцию и в фасад со всею линиею казначейскою» (дело № 27 за 1779 г. лаврского архива). Перед Святыми воротами митрополит Платон устроил в 1807 г., по отзыву «Краткого исторического описания», «весьма красивые врата готиче­ской архитектуры» (позднее переделанные), которые плохо вязались с характером древних боевых сооружений и ко­торые были вовсе не «весьма красивы». При митрополите Платоне построена заново Каличья башня (1759-1772 гг.), в сооружении которой принимал участие архитектор Яков­лев, построивший также довольно скучное в художественном отношении новое здание ризницы (1782 г.). За год до этого была разобрана западная паперть Успенского собора и заме­нена новым, сохранившимся до настоящего времени, крыль­цом. 

В первой половине XVIII в., до митрополита Платона, по­явились две новые небольшие и изящные постройки: Михе- евская церковь (1734 г.) около трапезной и церковь Смолен­ской иконы Божией Матери (1746-1748 гг.) на месте старой поварни. 

Но пусть мастера XVIII в. не всегда умели и не всегда хоте­ли правильно реставрировать древнерусские здания. Чувство преемственности не прервалось, и весь гений русских зодчих XVIII в., их чувство ансамбля с необычайной силой и блеском сказались в постройке колокольни (1741-1770 гг.). Колоколь­ня Ухтомского - завершение архитектурного роста Лавры. В ней, как в фокусе, сошлись все линии исторического разви­тия. Одинаковость решения всех четырех фасадов (до 1785 г. она имела четыре крыльца; ср. дело 1785 г., № 36, о разборке двух крылец), нейтральная по отношению ко всем четырем странам света, как бы подчеркивает, что движение кончи­лось, искомая точка найдена. 

Вся история лаврского ансамбля до XVIII в. представляет­ся как искание высотной точки. В XV в., при низких стенах монастыря, роль высокой дозорной башни играл верх Духов­ской церкви. В середине XVII в. Павел Алеппский писал об Успенском соборе, что «церковь имеет пять величественных куполов, которые по своей высоте только одни и видны извне монастыря» (см. выше, с. 384). Высокая Каличья башня мая­чила издали путникам, приближавшимся к монастырю по Угличской дороге. В XVIII в. пятиярусная легкая колокольня вспорхнула еще выше. Верхние два яруса колокольни - пер­вое, что видит приближающийся по старой Московской до­роге, и они же видны издалека, из Корбухи, «Эрмитажа» им­ператриц и митрополитов. Каличья башня, перестраивавша­яся одновременно с возведением колокольни, должна была уступить ей, стала ниже, чтобы не спорить с вновь найден­ным ориентиром, статическим центром всего ансамбля. 

И самый выбор места для колокольни далеко не случаен. Если когда-то главная площадь монастыря была окаймлена с севера и востока кельями, если в XVI-XVII вв. ее окаймляли старая трапезная и Успенский собор, то теперь, в XVIII в., ко­локольня встала на место старой трапезной и церковь Смо­ленской иконы Божией Матери - на место соседившей с трапезною поварни. 

До настоящего дня небольшой Троицкий собор с площа­дью перед ним остался архитектурным центром всего ан­самбля, несмотря на то, что этот ансамбль рос ввысь, несмот­ря на то, что кругом появились и более высокие и более крупные постройки. Исторически это понятно: собор был построен сыном Дмитрия Донского над гробом преподобно­го Сергия Радонежского, он являлся на протяжении всей ис­тории монастыря его идейным центром. Зодчие, участвовав­шие в создании ансамбля, глубоко понимали это и архитек­турными средствами блестяще разрешили задачу подчи­нения частей целому, возводимых ими построек - центру. Ансамбль превратился в сложный мир, своеобразный архи­тектурный космос. Появились сооружения, архитектурно подчиненные главному, а рядом с ними начали возникать другие, мелкие, сооружения, которые можно уподобить са­теллитам, входящим в состав всей системы в качестве сопод­чиненных элементов. 

Центральность Троицкого собора подчеркивается прежде всего уже тем, что другие здания ставятся от него на почти­тельном расстоянии в самом строгом и буквальном значении слова. Около Троицкого собора - площадь, главная площадь монастыря. Применительно к ней решен восточный фасад церкви Зосимы и Савватия: полуколонки, декорирующие абсиду, распределены с расчетом на зрителя, смотрящего на церковь от главной площади; именно оттуда окна абсиды кажутся приходящимися в середине между полу колонками. Самое наличие лоджий указывает на то, что строители хоте­ли сохранить вид на церковь от площади. Строители XVIII- 

XIX вв., замуровавшие церковь в казенный корпус западных келий, вырвали ее из ансамбля, лишили связи с целым. В на­стоящее время в результате реставрации церковь высвобож­дена из «каменного мешка» и возвращена ансамблю. Это особенно бросается в глаза, если смотреть на нее с главной монастырской площади - с дорожки, ведущей от Святых во­рот к Троицкому собору. 

По наивному представлению Павла Алеппского главным собором монастыря был Успенский. Павел Алеппский пи­шет: «Потом нас повели в великую церковь монастыря, назы­ваемую собором; она находится посреди монастыря, на воз­вышенном месте»[22]. Впечатлительный, но недостаточно про­ницательный сириец руководствовался лишь внешними признаками. Внутренняя значительность небольшого Тро­ицкого собора только лишний раз подчеркнута тем, что гро­мада Успенского собора не поставлена на пути к нему от Святых ворот, тактично отодвинута несколько в сторону. Успенский собор не является тем центром, к которому ведут все пути. 

Таким образом, разрастание и усложнение ансамбля лишь содействовали организации пространства вокруг Тро­ицкого собора, подчеркиванию его значения как архитек­турного центра. По мере роста ансамбля отдельные соору­жения приобретали значение подчиненных центров. Полу­чилось нечто подобное солнечной системе, где Солнце является центром для планет, а планеты - центрами для спутников. Одной из своеобразных черт лаврского ансамбля является контрастное сопоставление большого и маленького сооружения: Успенский собор и надкладезная часовня, тра­пезная и Михеевская церковь, колокольня и церковь Смолен­ской иконы Божией Матери. Каждое значительное сооруже­ние имеет своего «спутника», еще более оттеняющего его значительность. Лишь Троицкий собор не имеет «спутника», именно потому, что он является центром, потому что все про­чие сооружения являются его «спутниками», «планетами». 

Никоновская церковь не получила формы маленького, отдельно стоящего сооружения. Принцип контраста в дан­ном случае не решал архитектурной задачи, стоявшей перед строителями. Церковь над гробом любимого ученика препо­добного Сергия, его преемника, преподобного Никона, нель­зя было решить в качестве рядом поставленной небольшой постройки. Это значило бы обречь ее на неравный спор с бо­лее могучим соседом. Подобно тому как древние архитекто­ры включили пирамиду Цестия в стену Рима, а не оставили ее подле нее, так и русские зодчие ввели новую постройку в организм Троицкого собора, сообщили ей силу могучего со­седа. Никоновский придел - не «спутник», а одно целое с Троицким собором, органическая его часть. 

Другая особенность лаврского ансамбля заключается в том, что если высотная точка служила в нем не только, чтобы смотреть вдаль, но и первой была видна издали, ориентиро­вала путника, приближавшегося к монастырю, то, наоборот, небольшое центральное сооружение оставалось невидимым издали, к нему нужно было подготовить зрителя, постепенно подвести. В лаврском ансамбле мы имеем дело с тем же, что является отличительной чертой многих античных ансамб­лей: с постепенной подготовкой заключительного эффекта, с эффектом неожиданности и постепенности нарастания ар- хитектурно-выразительных средств. Уже во Введенской цер­кви намечаются темы, получающие развитие внутри мона­стырской ограды. Первое, что видит входящий через Святые ворота, - знакомую ему по Введенской церкви орнаментацию абсид Духовской церкви. И центральное сооружение, Тро­ицкий собор, он видит последним - у него кончается путь. Откуда бы ни идти к главной площади монастыря, в главные Святые ворота или в Каличьи, в обоих случаях приходится миновать своего рода «преддверие», раньше чем попасть на главную площадь монастыря. С восточной стороны Духовская церковь и Успенский собор образуют такое преддве­рие - вестибулум [vestibulum], как назвали бы его римляне; с северной стороны такой вестибулум раньше образовывали постройки старой трапезной и поварни, позднее - церковь Смоленской иконы Божией Матери и колокольня. 

В XVIII в. постепенно потеряла свое былое значение Угличская дорога, а вместе с тем и северный въезд в мона­стырь. Заглавие одного из дел лаврского архива достаточно красноречиво - «О заперении Каличьих ворот и о непропус­кании в оные никого» (дело 1787 г., № 20). Все большее, ис­ключительное значение стал приобретать восточный въезд со стороны Московской дороги (Успенские и Святые ворота). В елизаветинские времена от Святых ворот к Троицкому со­бору была насажена аллея[23]. Парадная роль Святых ворот бы­ла одной из причин, по которой они наиболее пострадали от всякого рода архитектурных экспериментов («готические» затеи митрополита Платона и т. д., см. выше, с. 391). Вестибул со стороны Каличьих ворот утратил свое утилитарное, функ­циональное значение, прохода и проезда по нему не было. Но художественная композиция ансамбля уже сложилась к тому времени окончательно. И вестибул остался как одна из граней застывшего кристалла. 

Последний по времени памятник XVIII в. - небольшой обелиск, поставленный митрополитом Платоном на главной площади в 1792 г. На нем - надписи, повествующие о знаме­нательных исторических событиях, когда «обитель к сохра­нению Отечества содействовала». Этот исторический ретроспективизм - символичен. Архитектурная история Лавры также кончилась к этому времени: XIX и начало XX в. не дали ничего, кроме порчи ансамбля под видом его «поновления». 

К самому концу XVIII в. относятся две интересные акваре­ли художника Ф. Я. Алексеева, хранящиеся в настоящее вре­мя в Государственном Историческом музее в Москве. Напи­саны они, видимо, одновременно, и их следует датировать временем после 1792 г., когда на главной площади Лавры, как только что было сказано, поставили обелиск. Особенно инте­ресен здесь старый вид Чертогов, утративших свое прежнее обличие в 1815 г., после перевода сюда Московской Духовной академии. 

Пройдем мимо истории Лавры в XIX в. В 1920 г. декретом СНК за подписью Ульянова (Ленина) монастырь был закрыт и Лавра была обращена в музей. В 1940 г. СНК РСФСР вынес специальное постановление, по которому весь комплекс За­горского историко-художественного музея в черте крепост­ных стен был объявлен музеем-заповедником с выделением вокруг наружной линии древних монастырских стен запрет­ной зоны для строительства в 30 метров. На полную рестав­рацию художественных памятников были ассигнованы спе­циальные средства. Разработан генеральный план реставра­ции, рассчитанный на целый ряд лет. 

О принципиальных основах этого плана и ходе его реали­зации следует сказать в заключение настоящего очерка. Ис­ходной идеей, положенной в основу всех реставрационных работ, является восстановление замечательных памятников нашего прошлого в их наиболее художественно совершенном виде и притом не в качестве изолированных памятников, а в качестве элементов большого ансамбля. Историю этого ан­самбля мы только что проследили, попытавшись раскрыть внутреннюю художественную закономерность его роста. 

Для Теофиля Готье постройки Лавры появлялись «безо всякой симметрии, по мере надобности, в том месте, где это было нужно, подобно растениям, растущим на благоприят­ной почве» (см. выше, с. 373). Они, действительно, появля­лись там, где это было нужнопрактически. Надкладезная часовня, например, была построена на месте открытия ис­точника и не могла быть построена где-либо еще, но приоб­рела она ту художественную форму, которую диктовал ан­самбль. Появление «там, где это было нужно», не исключало художественной логики роста. Реставрации подлежит, следо­вательно, не то или иное количество изолированных памят­ников, вне их взаимной связи, выросших, подобно растени­ям, по воле ветра из заброшенных куда попало семян, а весь ансамбль монастыря-крепости - Лавры. Реставрация каждого отдельного памятника должна вестись с учетом, что он есть прежде всего элемент большого архитектурного целого. 

Подобно тому как все целое Лавры слагалось постепенно, и каждый памятник, в свою очередь, явился результатом сложной исторической жизни. Мы встречаемся здесь, в рус­ском средневековье, с тем же явлением, что и в западноевро­пейском средневековом искусстве. Многие готические собо­ры строились на протяжении столетий. В одном и том же соборе нередко сочетаются романские элементы с формами ранней и зрелой готики. Лишь искусственно, путем абстрак­ции, отнюдь не de facto, можно разложить его на разновре­менные составные части. Перед реставратором стоит слож­ная задача - из всех стадий развития каждой части остано­виться на какой-то одной, основываясь при этом не на субъ­ективных вкусах, а на объективных данных, обязывающих поступить именно так, а не иначе. 

Соблазнительно, но в корне неправильно было бы руко­водствоваться в данном случае механическим критерием века и даты, имеющими, казалось бы, в наибольшей мере харак­тер чего-то объективного и неоспоримого. Типичным при­мером такой механической, односторонне археологической ориентировки по датам может служить надстройка так назы­ваемого Донского корпуса в 1906 г. Духовный собор Лавры просил об этом разрешения у Московского археологического общества и получил его на том основании, что хотя здание и построено ранее XIX в., но подвергалось многочисленным перестройкам[24]. В результате над монастырской стеной вырос третий этаж, который закрыл вид на замечательные по­стройки более раннего времени. В этом случае приняли во внимание археологическую малозначительность отдельной постройки, но забыли об ансамбле. Решающим явился прин­цип «до и после»[25]

Задача реставрации не заключается в том, чтобы механи­чески удалить все сооружения после известного года или вернуть здание к его первоначальному виду, до всех переде­лок. Лаврская колокольня раньше имела три яруса и лишь с надстройкой двух верхних ярусов обрела стройность и лег­кость, делающие ее одним из драгоценнейших элементов всего ансамбля. Никому не придет в голову возвращать ее к первоначальному виду и снимать оба верхних яруса. Совсем другое дело - удалить северную пристройку Троицкого со­бора, раскрыв портал XV в., разобрать пристройки Духов­ской церкви или высвободить церковь Преподобных Зосимы и Савватия из корпуса келий. Во всех этих случаях ансамбль не нарушается, а обогащается. Задача реставратора - найти в истории памятника его оптимум, и этот оптимум не может быть найден по механическому принципу: «чем древнее, тем лучше». Нужно проявить ту же чуткость, которая была свой­ственна и самим создателям ансамбля. Лучшие мастера, уча­ствовавшие в создании архитектурного ансамбля, считались не с второстепенными постройками и антихудожественными наслоениями, а с тем лучшим и наиболее совершенным, что они видели вокруг себя. И потому правильно найденный оп­тимум для каждого памятника не только не разрушает ан­самбля, а, наоборот, заставляет звучать его во всей силе.


Иными словами, реставрация - дело не только археолога, но и художника. И не в одном интуитивном такте, или чутье, заключается решение вопроса. В основе всегда должен ле­жать художественный анализ целого и частей, раскрытие их внутренней логики. Реставратор не может являться рабом случайности; реставрировать здесь деталь XVII в., а рядом деталь XVIII в. только потому, что случайно сохранились именно эти остатки, без связи с целым, есть искажение па­мятника и его истории. Это одинаково справедливо в боль­шом и малом: в реставрации оконных наличников одного здания и в реставрации ведущих памятников всего ансамбля. 

По мысли генерального плана, ансамбль не может быть иначе чем насильственно возвращен к определенному году или моменту своего прошлого существования. Нельзя «по­вернуть колесо истории вспять». Обязанность реставратора заключается в другом - сохранить всеценное, но не в виде бессвязного набора элементов, а в виде частей органического целого, то есть, по существу, продолжить традицию древних мастеров, бережно хранивших идею ансамбля. 

Иллюстрацией только что сказанного могут служить больничные палаты с церковью Преподобных Зосимы и Савватия. Они как бы повторяют основной принцип всего ан­самбля: подобно ему они были наделены способностью ис­торического развития, роста, возникали не сразу, а постепен­но. И вместе с тем они представляют собою настолько орга­ничное и цельное сочетание разновременных элементов, что не может быть и речи о возвращении всего комплекса к какой- то одной определенной точке времени. Задача реставрато­ра заключается в удалении позднейших, искажающих целое слоев и напластований и в сохранении всего, что не наруша­ет органичность целого. И главное - памятник должен быть возвращен ансамблю, высвобожден из загромоздивших его позднее пристроек и надстроек. Недаром древние мастера распределили полуколонки на абсиде с расчетом на зрителя, видящего церковь с главной площади монастыря. Они чувст­вовали ее связь с ансамблем.

 

Прямым следствием из этой основной мысли являются требования, предъявляемые к реставрации отдельных форм и деталей. Если нельзя реставрировать, не поняв логики и закономерности целого, то и в отношении каждой формы и детали нужно поступать так же. Не только нет надобности слепо копировать одну определенную, случайно сохранив­шуюся форму, а, наоборот, является необходимым свести во­едино все эмпирические данные и определить общую зако­номерность построения. Так приходится, например, посту­пать в отношении капителей на четверике церкви Зосимы и Савватия, закомар той же церкви, цоколей Духовской церкви и колокольни и т. д. Чертежи шаблонов [см.: Трофимов И. В. Памятники архитектуры Троице-Сергиевой Лавры: Исследо­вания и реставрация. М„ 1961. Рис. 104,121,101, 210] иллюст­рируют это, показывая, каким образом архитектурный ана­лиз кладется в основу их построения. Подобный шаблон не есть, вместе с тем, и стандарт, допускающий вариации, по примеру древних греков, вносивших пластические коррек­тивы в общий пропорциональный строй деталей при их до­работке. 

В противоположность этому механическое копирование и имитация всех погрешностей и случайностей прежнего ис­полнения без попытки дать себе отчет в художественном смысле той или иной особенности не может быть названо иначе как фальсификацией. Один маленький пример явля­ется показательным. Для обелиска на главной площади Лав­ры мы располагаем не только первоначальным проектом, но и документальными данными, показывающими, чем были вызваны некоторые отступления от этого проекта[26]. Отступ­ления были чисто случайными, они были обусловлены не­брежностью в работе и недостатком материала. При осмотре вновь воздвигнутого монумента было установлено, напри­мер, что нижние ступени сделаны в 5 аршин 14 вершков вме­сто 6 аршин, стул сделан из 7 камней вместо 6, база сделана из 6 камней вместо 4, вверху в пьедестале поставлен камень «другого разбору и цвету», «швы негладки и в некоторых местах есть рвани», в карнизе оказались одна вставка и две заплаты, верхняя лещадка и база сделаны «из 4 камней дру­гого разбору и цвету и есть рвани» и т. д. Подрядчик вынуж­ден был дать по этому поводу объяснения[27]. Конец взаимным претензиям положила резолюция митрополита Платона: «В его некоторых неисправностях следует простить, когда уже нельзя переделать». Если бы потребовалось восстанавливать обелиск, то не было бы никакой нужды воспроизводить по­добные недочеты и шероховатости, с которыми, как видно из приведенных выдержек, скрепя сердце мирился сам заказ­чик.

Существует точка зрения, согласно которой задача реставрации должна сводиться к «охране существующего». Эта точка зрения с большом решительностью, почти парадок­сальностью, была формулирована уже почти 100 лет назад Джоном Рескином в его работе «Seven lamps of architecture» (1849 г.). Имея перед глазами примеры произвольных, недос­таточно обоснованных научно реставраций, Рескин писал, что «реставрация означает самое полное разрушение, кото­рое только способно испытать здание, - разрушение без ос­татка, разрушение, сопровождаемое фальшивым описанием разрушенной вещи». «Мы не имеем права прикасаться к ним, - писал Рескин о памятниках прошлого, - они не на­ши». Ограждать от разрушения то, что есть, - единственная задача реставратора. «Проявите больше заботы о ваших па­мятниках, и вам не нужно будет их реставрировать», - писал Рескин. «Несколько листов свинца, положенных вовремя на крышу, несколько сухих листьев и веток, удаленных вовремя из водосточного желоба, спасут и крышу, и стены от разру­шения. Охраняйте старое здание с сердечным участием, обе­регайте его как можно лучше, и любой ценой, от всякого влияния времени. Пересчитывайте его камни, словно драго­ценности в короне; поставьте около него охрану, как у ворот осажденного города; связывайте его железом там, где оно распадается; поддерживайте его подпорками там, где оно ва­лится; не смущайтесь незначительностью помощи: лучше костыли, чем потерянная нога». 

Из этих слов иногда делали вывод, что реставратор не имеет права удалять со здания ни одного исторически сло­жившегося пласта, вплоть до безобразных напластований XIX в. Но дело в том, что переделки, перестройки, пристрой­ки этого времени - по большей части вовсе не безобидные «приклейки» к зданию, они въедаются в его тело, угрожая нередко его существованию. 

Например, безграмотные переделки и перестройки боль­ничных палат и церкви Зосимы и Савватия, продолжавшиеся в течение десятилетий, довели их в конце концов до ката­строфического состояния. Уже из чисто инженерных сооб­ражений реставратор должен был снять третий этаж XIX в., легший непосильным бременем на древнее здание. <...> «Охрана» огромных оконных растесов в четверике и тому по­добное сохранение позднейших (не только художественных, но и конструктивных) уродств и нелепостей ускорили бы ги­бель здания в целом. 

Так художественно-архитектурные задачи смыкаются с конструктивно-инженерными. В последнем отношении в ге­неральном плане принято было за правило решать те или иные инженерные проблемы конструктивными приемами, не чуждыми сооружению: если нужно восстановить раз­рушенный свод с распалубками, сложенный из кирпича, - пользоваться древними приемами притески отдельных штук кирпича, с учетом распора на ослабленные временем и пере­делками стену и столбы, причем конструкция их рассчиты­вается и укрепляется опять-таки древними приемами, дабы, приняв нагрузку и распор, стена и столбы заработали бы вновь, как первоначально. Иными словами, реставрируется не внешняя декорация на основе новых технических прие­мов, железа, железобетона и тому подобного, а восстанавли­вается исконная связь конструкции и формы, древняя кон­струкция естественно и логически отливается в ту или иную художественную форму - не мишуру и не внешнюю имита­цию, а органическое развитие конструктивной основы. 

Генеральный план реставрации устанавливает разницу между постройками или частями построек, подлежащими немедленному удалению, и такими, которые можно предо­ставить, так сказать, естественному умиранию. К первой ка­тегории прежде всего относятся сооружения или части со­оружений, не представляющие художественного или истори­ческого интереса и находящиеся в аварийном состоянии, respective угрожающие целости всего здания. Если их не раз­рушить немедленно, они разрушатся сами или разрушат все сооружение. Вот почему необходимо было снять с зосимовского корпуса третий этаж, необходимо разобрать обвет­шавший навес над галереей Каличьей башни, первоначально не существовавший, и т. д. Восстанавливать такие поздней­шие нехудожественные и антихудожественные наслоения значило бы «увековечивать мертвое». Есть, однако, и такие сооружения, которые до поры до времени можно оставить, при условии, что они не будут восстанавливаться и ремонти­роваться. Таковы, например, книжная лавка у Святых ворот и целый ряд зданий около стен Лавры, закрывающих вид на древние памятники: бывший странноприимный дом (ср. вид 80-х годов XIX в., до постройки дома в 1892 г.), бывшая боль­ница и богадельня к западу от Лавры, постройки около Утичьей башни и др. 

В заключение необходимо дать хотя бы краткую факти­ческую справку об уже произведенной реставрации. В 1920-х годах, после закрытия Лавры, велись отдельные работы по восстановлению памятников архитектуры и живописи. Из живописных работ в первую очередь должно быть отмечено раскрытие икон из иконостаса Троицкого собора. [Раскрытие икон было начато в 1919 г. (тогда же, в 1918-1919 гг., было до­вершено раскрытие рублевской «Троицы», производившееся В. П. Гурьяновым в 1904 -1905 гг.). За время 1919-1925 гг. бы­ли раскрыты икона «Одигитрия» в нижнем ярусе, все 15 икон деисусного (2-го) яруса и 4 иконы из праздничного (3-го) яруса. К настоящему времени (то есть ко времени написания статьи. - Ред.) завершена расчистка 15 икон праздничного ряда. <...> Постоянное наблюдение за всеми работами по реставрации живописи имел акад. И. Э. Грабарь. При уста­новлении принадлежности икон праздничного ряда Андрею Рублеву существенное значение имеет сравнение их с анало­гичными иконами в иконостасе Благовещенского собора в Московском Кремле, где участие Андрея Рублева засвидетельствовано летописью.] Что касается архитектуры, то пре­жде всего пришлось восстанавливать здания, пострадавшие от двух сильных пожаров 1920 г. К их числу относятся Пят­ницкая башня (восстановлено покрытие по образцу древних деревянных), Святые ворота (устройство четырехскатной крыши взамен сгоревшей), Чертоги (кроме восстановления крыши удалена восточная позднейшая пристройка, постра­давшая от пожара) и др. Наиболее значительной работой этого времени должно быть признано раскрытие северного фасада Троицкого собора и реставрация окон его абсиды. Все эти работы проводились под руководством проф. Д. П. Су­хова, имевшего тогда постоянное наблюдение за архитек­турными памятниками Лавры. К тем же годам относится об­мер некоторых памятников, производившийся архитектором А. А. Кесслером и архитектором В. А. Феоктистовым (Митро­поличьи покои, Трапезный храм, Успенский собор)[28]

Зимой 1937-1938 гг. (до апреля 1938 г.) в Лавре работал архитектор П. Д. Барановский, произведший ряд исследова­ний по Духовской церкви и больничным палатам с церковью Преподобных Зосимы и Савватия. При нем было зафиксиро­вано состояние памятников, составлен ряд дефектных актов и технических смет и приступлено к реставрации больнич­ных палат (П. Д. Барановским отреставрированы южные три окна в первом этаже южных палат и начаты работы по вос­становлению южной закомары). 

С апреля 1938 г. руководство работами перешло к архи­тектору И. В. Трофимову. Первоначальный план в смысле очередности намечавшихся к реставрации объектов был из­менен. Одновременно была начата подготовка материалов для СНК РСФСР, вынесшего в 1940 г. на основании их уже упоминавшееся выше постановление о преобразовании Лав­ры в музей-заповедник республиканского значения и об от­пуске сумм на его полную реставрацию. Докладная записка об архитектурных памятниках была написана В. П. Зубовым и И. В. Трофимовым при консультации И. В. Жолтовского. Впоследствии она легла в основу специального плана рестав­рации. Тогда же впервые была произведена точная инстру­ментальная съемка плана Лавры, исполнены фасады и разре­зы и акварель. 

После постановления СНК РСФСР музей-заповедник был передан в ведение Управления по делам искусств при СНК РСФСР. Главным архитектором назначен И. В. Трофимов. При Управлении учрежден Ученый совет под председатель­ством акад. архитектуры И. В. Рыльского. В состав Ученого совета вошли акад. архитектуры И. В. Жолтовский, проф. А. В. Щусев и др. Специально наблюдал за работами по рес­таврации живописи акад. И. Э. Грабарь. Постоянное наблю­дение за архитектурно-строительными работами в качестве члена Ученого совета и представителя Управления по делам искусств осуществлял с сентября 1940 г. по настоящее время архитектор Н. Д. Виноградов, посещавший Лавру не реже одного раза в неделю, а с осени 1941 г. до начала 1944 г. (в бытность И. В. Трофимова на военной службе) исполняв­ший обязанности главного архитектора[29]. Ученый совет зна­комился регулярно с ходом работ путем выездов на место и рассматривал проекты реставрации, представляемые на его одобрение. Для проведения реставрации был в 1940 г. ор­ганизован строительный участок реставрационно-восстановительных работ в Загорском музее-заповеднике, подчинен­ный непосредственно Управлению по делам искусств. К концу 1940 г. на основе докладной записки 1938 г. был раз­работан генеральный план реставрационно-восстановительных работ. Его принципиальные установки охарактеризова­ны выше. 

С самого начала организации стройучастка были пред­приняты в широком масштабе обмерные и научно-исследовательские работы, имевшие целью подвести прочную базу под проводимую реставрацию. Студенты-практиканты Ле­нинградской академии художеств работали по обмерам уже в 1939 г. К ним присоединились в следующем году студенты Московского архитектурного института (всего в 1940 г. рабо­тало 32 студента). Война помешала дальнейшему разверты­ванию производственной студенческой практики, тем не ме­нее несколько студенток Московского архитектурного инсти­тута продолжали работать и в военные годы вместе с неско­лькими архитекторами, членами Союза архитекторов. <...>

 
Троице-Сергиева Лавра. 1904 год

Для строго исторического обоснования проводимой рес­таврации весьма существенным является полный учет всех сохранившихся документальных данных. Между тем до сих пор не существует специальной архитектурной монографии о Лавре. Солидные и не утратившие во многом своего значе­ния до сегодняшнего дня труды А. В. Горского и Е. Е. Голубинского являются трудами по истории Лавры в целом, и собственно архитектурным вопросам в них уделено не так много места. В подробности, которые могут интересовать ре­ставратора, они, естественно, не вдавались. Ими далеко не полно был использован лаврский архив, ныне находящийся в Центральном архиве древних актов [с 1992 г. - Российский государственный архив древних актов] в Москве и сохранив­ший примерно с середины XVIII в. несколько тысяч дел, по которым год за годом можно проследить все изменения в постройках Лавры. Ценные данные содержатся в монастыр­ских описях, хранящихся в музее-заповеднике и охватыва­ющих период с 1641 по 1908 г. (часть их была недоступна ни А. В. Горскому, ни Е. Е. Голубинскому). Как эти, так и другие многочисленные рукописные и печатные источники систе­матически изучались начиная с 1940 г. по сие время ученым секретарем Ученого совета В. П. Зубовым. В результате им были составлены обширные сводки архивных данных по ис­тории каждого архитектурного памятника Лавры, позволя­ющие шаг за шагом проследить их судьбу, а также обнару­жен ряд неизвестных до сего времени чертежей и рисунков.

В годы до войны (1938-1941 гг.) строительство было обес­печено высококвалифицированными мастерами - каменщи­ками, мраморщиками и плотниками. В 1940 г., когда нача­лось широкое развертывание работ, число рабочих (вместе с подсобниками) достигало шестидесяти человек. С началом войны оно резко снизилось, тем не менее реставрационные работы не были прекращены вовсе: силами буквально еди­ниц продолжались работы по Духовской церкви и больнич­ным палатам. На работу были привлечены женщины и под­ростки, постепенно освоившиеся под руководством старших мастеров с новыми для них задачами. Правда, главный ак­цент в военные годы был перенесен на обмерные работы, ко­торые приобрели тогда особо актуальное значение: доста­точно сослаться на пример разрушенных памятников, по ко­торым обмеров не осталось. Одной из больших работ воен­ного времени явился проект вертикальной планировки, ис­полненный в 1941-1943 гг. проф. А. В. Щусевым и инженером М. В. Хитровским. <...> 

Остается сказать еще лишь одно: восстановление древних памятников Лавры в их художественно совершенном виде не есть «реставрация для реставрации». Это есть школа русско­го народного зодчества, одинаково поучительная для рядо­вого строителя-каменщика и для художника-архитектора. Недавняя (1944 г.) организация художественно-ремесленно­го училища в Загорске имеет целью не только обеспечить стройучасток квалифицированными мастерами-реставраторами. Она должна способствовать художественному росту наших будущих кадров так же, как способствует ему практи­ка студентов в стенах древней обители. Да и зрелый мастерархитектор найдет для себя немало поучительного в богатом архитектурном наследии Троице-Сергиевой Лавры. 


Источник: Зубов В.П. Архитектура Троице-Сергиевой Лавры. Исторический очерк. - Сергиев Посад. Троицкий сборник. №2, 2002. С.372-408.



Примечания:

[1] Th. Gautier. Voyage en Russie. Т. 2-me. Paris, 1867. P. 93-94. Ср. русский перевод: Путешествие в Россию // Русский художественный архив. 1894. Вып. 3. С. 153-154. 

[2] Погодин М. Троицкая дорога // Русская Газета, 1859, N° 39. С. 239.

[3] Об этой стороне его деятельности см.: Соболев Н. Н. Русский зодчий XV века Василий Дмитриевич Ермолин // Старая Москва. М., 1914. Вып. 2. С. 16-23. 

[4] Тихонравов Н. С. Древние жития преподобного Сергия Радонежского. М., 1892. Отд. II. С. 158-165. Ср.: Седельников А. Д. «Послание от друга к дру­гу» и западно-русская книжность XV в. // Известия Академии наук СССР, отделение гуманитарных наук. 1930. № 4. С. 231.

[5] Heinrich von Staden. Aufzeichnungen tiber der Moskauer Staat. Hamburg, 1930. S. 146 (Hamburgische Universitat. Abhandlungen aus dem Gebiet der Auslandskunde, Band 34). Ср.: Генрих Штаден. О Москве Ивана Грозного: Записки немца опричника. М., 1925. С. 67.

[6] Isaac Massa de Harlem. Histoire des guerres de la Moscovie (1601-1610)... Publie pour la premiere fois d'apres le ms. hollandaise original de 1610, avec d'autres opuscules sur la Russie, et des annotations par M. le prince M. Obolen- sky et M. le Dr. A. van der Linde. Bruxelles, 1866. Т. I. P. 210 (франц. пер. t. II, p. 225). Ср.: Исаак Масса. Краткое известие о Московии в начале XVII века. М„ 1937. С. 174.

[7] Адриан Ангелов был келарем в 1550,1552 и 1555-1561 гг. Записи охва­тывают примерно те же годы, если не считать двух первых (1513 и 1547). Однако эти две имеются и в других монастырских рукописях, а потому могли быть прямо заимствованы оттуда. В прочих почти везде упомянуто: «при келаре Адриане Ангелове», даже там, где это вовсе несущественно. Под 1561 г. приведен полный текст челобитной, писанной от имени «игу­мена с братиею». В результате нее игумен был возведен в сан архимандри­та. Автор дорожит не только этим фактом, но и участием Ангелова в со­ставлении текста («келарь Андреян Аггилов написал челобитную») и приводит ее целиком, не смущаясь диспропорциями с другими, лаконич­ными записями. Записи обрываются на 1561 г., когда Ангелов умер. Сбор­ник, в котором «Летописец» помещен, принадлежал мирянину Семену Киселеву, умершему в 1560 г. и похороненному в монастыре. Душеприказ­чиком Киселева, как указано в сборнике, был Адриан Ангелов, передав­ший книгу в монастырь. Запись 1561 г. показывает, что автором ее и дру­гих не мог быть Киселев, умерший годом ранее. Остается сам Ангелов или кто-то писавший под его диктовку, как бы подытоживая его деятельность в монастыре. «Краткий летописец Троице-Сергиевой Лавры» (рукопись Си­нодальной библиотеки № 645) напечатан в «Летописи занятий Археогра­фической комиссии» за 1864 г., вып. 3 (СПб., 1865. С. 18-26); перепечатан в «Историческом описании Свято-Троицкия Сергиевы Лавры» А. В. Горского (М., 1890. Ч. 2. С. 177-182). Заглавие принадлежит А. Ф. Бычкову, издавше­му рукопись. Оригинал находится в настоящее время в Историческом му­зее в Москве.

[8] В описи 1641-1644 гг. упоминаются «часы старые, стоят на трапезе». По всей видимости, это те самые, которые делал Тихон Новгородец. Ср.: Голубинский Е. Е. Преподобный Сергий Радонежский и созданная им Тро­ицкая Лавра. М., 1909. С. 226.

[9] Письменных сведений о закладке Успенского собора нет. В. П. Зубов высказал предположение, что свидетельство «Краткого летописца»: «Того же лета [1559] месяца маиа в 19 день, царь и великий князь Иван Васильевичь всеа Русии был у Живоначальныя Троицы в Сергиеве монастыре на празник в неделю пятдесятную, и велел основати церковь во имя Живо­начальныя Троицы, а на основание был сам царь государь и великий князь...» - относится к Успенскому собору (а не к Духовской церкви, как считалось до этого). Эта догадка (как и датировка Духовской церкви 1476 - 1477 гг.), основанная на сопоставлении письменных источников, убеди­тельно подтверждена археологическими данными, архитектурным и ху­дожественным анализом. См. опубликованную теперь статью В. П. Зубова (1952 г.) «К вопросу о дате Духовской церкви Троице-Сергиевой Лавры» в кн.: Зубов В. П. Труды по истории и теории архитектуры // Искусствозна­ние. М„ 2000. С. 436-443. - Ред.

[10] В монографии А.В. Горского, изданной архим. Леонидом (указ. Соч., ч.. I, с.102 и 105), число защитников определяется в 2500 человек, а число осаждавших – в 30 00. Е.Е. Голубинский (с.362) считается последнюю цифру преувеличенной и определяет предположительную среднюю численность неприятеля в 15 00 человек, что дает соотношение 1:6. В последнее время предложило было в качестве вероятного отношение 3000 к 30 00, то есть 1:10 (см.: болтухин М.А. Оборона Троице-Сергиева монастыря //Сборник статей студентов исторического факультета Московского государственного педагогического института. III: Работы по истории СССР\Под ред. Проф. А.А. Савича. М., 1939. С. 40-42).

[11] Отметим здесь наличие шатровой колокольни около Духовской цер­кви. Ее еще не было во время осады (ср. свидетельство Авраамия Палицы- на в «Сказании об осаде Троицкого монастыря», гл. 39, стб. 216, по изда­нию Археографической комиссии, СПб., 1909, извл. из XIII тома «Русской исторической библиотеки»).

[12] Путешествие Антиохийского Патриарха Макария в Россию в поло­вине XVII века, описанное его сыном, архидиаконом Павлом Алеппским / Пер. с арабского Г. Муркоса. М., 1898. Вып. 4. С. 26. 

[13] Там же. С. 32.

[14] Двое других ворот - в Водяной и в Пивной башнях - имели чисто служебное значение. Через Водяные (южные) ворота ходили за водой к прудам; ворота в Пивной башне (западные) в XVII в. вели к Пивному дво­ру. Во времена осады Пивной двор подвергался жестоким атакам непри­ятеля и отсюда производились вылазки осажденных.

[15] Сильвестр Медведев. Созерцание краткое лет 7190, 91 и 92, в них же что содеяся во гражданстве / / Чтения в Обществе Истории и Древностей Рос­сийских, 1894. Кн. 4. С. 114.

[16] П. А-ий в статье «Троицко-Сергиев монастырь в первой половине XVII в.» («Чтения в Обществе Любителей Духовного Просвещения», 1872, март, с. 189) утверждает, что «план Лавры» (из контекста видно, что имеет­ся в виду весь альбом) был «сделан по повелению Елизаветы Петровны Бибиковым». К сожалению, своего источника он не указывает.

[17] См.: Описание документов и дел, хранящихся в архиве Святейшего Правительствующего Синода. СПб., 1868. Т. 1:1542-1721. Стб. 15. 

[18] «Краткое описание», с. 35-36 по изд. 1796 г. Показательна в этом от­ношении и постройка загородного монастырского дома Корбухи, предна­значенного для «летних увеселительных посещений» цариц. Начало было положено в 1742 г.: по обе стороны выстроенного дома сделаны цветники и беседки; несколько позднее дом был перенесен на более высокое место, в рощах появились долгие просеки, на концах их - беседки и пирамиды. Уже в XIX в. все это исчезло, парк превратился в лес и на месте прежнего «Эрмитажа» был устроен Гефсиманский скит.

[19] Автобиография, или записки о жизни Платона, митрополита Мос­ковского / / Митр. Платон (Левшин.) Полное собрание сочинений. СПб., [1912]. Т. II. С. 343. Там же (с. 339) митрополит Платон писал, что «по самую смерть не было для него милее и любезнее во всем свете места, паче Лавры».

[20] Надпись внесена в «Книгу надписей, находящихся в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре, в трех частях», составленную в 1874 г. (ч. I, л. 33 об,- 36 об.); хранится в Загорском [ныне Сергиево-Посадском] музее.

[21] Стенопись была возобновлена в Троицком соборе (1777-1778 гг.) и Духовской церкви (1778 г.). Никоновский придел был расписан заново (1779 г.). Заново была расписана и трапезная (1778 -1780 гг.). В выборе сю­жетов и в их трактовке заметно стремление к единому плану. Если темати­ка росписи Троицкого и Успенского соборов - «сонм ангелов и святых» (в Троицком к этому присоединяются еще 7 Вселенских Соборов), а тематика росписи Духовской церкви - апокалиптические сюжеты и сцены из «Дея­ний апостольских», то для новой росписи Никоновского придела были выбраны преимущественно новозаветные темы, не дублировавшие тем Духовской церкви: были взяты сюжеты из Евангелия, а также мотивы, вы­держанные в духе театральной торжественности, столь свойственной лавр­ской живописи 2-й половины XVIII в., - «Саваоф в облаках», Христос, грядущий «во облацех», Преображение (любимая тема митрополита Пта- тона). В трапезной преобладали притчи, ветхозаветные прообразы, алле­горические фигуры. Из переписки видно (дело 1779 г., № 35), что и в живописные приемы стремились внести разнообразие, «дабы не все церкви одинаким манером были писаны»: в Никоновском приделе решено было писать «в клеймах живописных» «для отличности» от Троицкого со­бора и Духовской церкви, где «штуки» были «различаемы тягами». 

[22] Путешествие Антиохийского Патриарха Макария в Россию... С. 32.

[23] Об инициативе императрицы Елизаветы вспоминается в деле 1786 г. за № 81 в связи с частью этой аллеи (от Духовской церкви до Троицкого собора): иеромонах Филумен «по простоте своей» обрубил снизу почти до половины сучья на деревьях и «тем оной аллее сделал безобразие». В ста­тье С. С[мирно]ва «Посещение Троицкой Сергиевой Лавры Императрицей Елисаветой Петровной» («Московские Ведомости», 1861, № 99, с. 794 -795) сообщается, что во время одного из зимних приездов было «приказано обывателям в селениях, лежащих на пути, каждому против своих дач, по обе стороны дороги, становить елки, и в посаде, где проезжать Императ­рице, расставить также елки прешпектом. Такие же прешпекты из елок устроялись от Святых ворот до Троицкого собора и отсюда до царских Чертогов».

[24] Древности // Труды комиссии по сохранению древних памятников Московского Археологического Общества. М., 1908. Т. II. С. 67. Протокол от 10 июля 1906 г.

[25] По этому принципу было прямо регламентировано, какие постройки подлежат и не подлежат ведению Археологического Общества.

[26] См. дело 1792 г.,№ 52, лаврского архива: «О зделании в Лавре против колокольни из дикого камня абелиска и солнечных часов».

[27] «В ступеньках двух вершков недостает, потому что на каждую сторо­ну по вершку заложено площадкою для крепости»; стул сделан из 7 кам­ней, потому что «работники по неосторожности отломили угол у одного камня, то принужден нашолся вставить седмой камень»; камень «другого разбору и цвету» объясняется тем, что «привезенный на его место камень дарогою извощики обламали, то уже здозволения отца наместника поло­жил здешней»; вставка и заплаты в карнизе оказались «вызлишестве» по­тому, что после того как карниз «был уже на месте и подлит, из 4 камней», приказано было сделать отлив - подрядчик «нашелся принужденным убавлять толщину карниза, а убавляя угол отломился»; верхняя лещадка и база сделаны «из другого разбору камней и цвета» «по недостатку в при­возе настоящего камня» и т. д.

[28] Обмеры не были закончены. Исполненные чертежи хранятся в на­стоящее время в отделе архитектурной графики Государственного Исто­рического музея в Москве. 

[29] Находившийся с лета 1943 г. в Москве И. В. Трофимов продолжал поддерживать связь со стройучастком и принимал участие в его работе и заседаниях Ученого совета.


*) Василий Павлович Зубов (1900- 1963) - доктор искусствоведения, известный историк науки, автор многочисленных исследований и сводных трудов по истории архи­тектуры и искусства, философии и эстетики, естественных наук и медицины - от античности до XIX столетия; среди них книги: «Историография ес­тественных наук в России. XVIII -пер­вая половина XIX в.» (1956); «Леонардо да Винчи» (1962); «Ари­стотель» (1963); «Раз­витие атомистиче­ских представлений до начала XIX в.» (1965); «Труды по ис­тории и теории ар­хитектуры» (2000; в этой книге, изданной к столетию ученого, приведена его биография и библиография опуб­ликованных им трудов, насчиты­вающая свыше двухсот названий).

Жизнь и научная деятельность В. П. Зубова на протяжении мно­гих лет были связаны с Троицкой лаврой. По предложе­нию А. В. Щусева он был привлечен к работам (1938-1950 гг.) по рес­таврации Лавры и в 1940 году за­нял должность ученого секретаря Ученого совета, созданного для на­учного руководства и наблюдения за выполнением этих работ (в состав совета в разное время входили академики И. В. Жолтов­ский, И. В. Рыльский, А. В. Щусев, И. Э. Грабарь, С. В. Бахрушин, ху­дожник М. В. Нестеров, археолог А. В. Арциховский, архитекторы Н. Д. Виноградов, И. В. Трофимов).

В результате изы­сканий в архивах (и прежде всего исследо­вания обширного ар­хива Троице-Сергиевой Лавры), скру­пулезного изучения летописей, житий святых и множества других рукописных и печатных источни­ков В. П. Зубову уда­лось обнаружить и собрать ценнейшие ис­торические сведения (в том числе десятки неизвестных чертежей), подготовить источниковедческую документацию по всем памятни­кам архитектурного ансамбля Лавры, ставшую основным спра­вочным материалом при состав­лении проектов реставрации. Спе­циальное исследование В. П. Зубов посвятил текстологическому изу­чению Жития преподобного Сер­гия - сличению различных редак­ций, вопросам их авторства, ко­личества, хронологической после­довательности (опубликована не­большая статья - «Епифаний Пре­мудрый и Пахомий Серб: к вопросу о редакциях Жития Сергия Радо­нежского», ТОДРЛ, Л., 1953. Т. 9). Публикуемый здесь исторический очерк архитектуры Троице-Сергиевой Лавры - малая часть неиздан­ного научного наследия Василия Павловича Зубова, хранящегося в семейном архиве. 


1 Сентября 2018

< Назад | Возврат к списку | Вперёд >

Интересные факты

Начало строительства Каличьей башни Лавры
Начало строительства Каличьей башни Лавры

4 июня (22 мая) 1759 года в Троице-Сергиевой Лавре началось строительство Каличьей башни (1759–1778). Строилась она по проекту московского архитектора И. Жукова на деньги, сэкономленные при возведении колокольни (РГАДА. Фонд Лавры. Балдин В.И. - М., 1984. С. 210) (Летопись Лавры).

Первая Пасха
Первая Пасха
21 апреля 1946 г., в праздник Светлого Христова Воскресения, в Троице-Сергиевой Лавре состоялось первое после 26-летнего перерыва праздничное богослужение. С этого дня в Троицкой обители был возобновлен богослужебный круг церковного года... 
Первый благовест Троицкой обители
Первый благовест Троицкой обители
20 апреля 1946 года в Великую Субботу Страстной седмицы из Троицкого собора в Успенский собор Лавры в закрытой серебряной раке перенесены мощи Преподобного Сергия. В 23.00 часов вечера того же дня впервые за четверть века с лаврской колокольни раздался благовест...
Визит великой княгини Александры Петровны Романовой
Визит великой княгини Александры Петровны Романовой
20 апреля 1860 г., по свидетельству исторических хроник, в Троице-Сергиеву Лавру, по дороге в Ростов, прибыла великая княгиня Александра Петровна Романова, известная своей обширной благотворительной деятельностью...
Первое богослужение в возрожденной Лавре
Первое богослужение в возрожденной Лавре
19 апреля 1946 г. в возвращенном братии Троице-Сергиевой Лавры Успенском соборе прошло первое богослужение – утреня Великой Субботы с обнесением Плащаницы вокруг собора...