«... И шестикрылый серафим на перепутье мне явился...»

«... И шестикрылый серафим на перепутье мне явился...»

Когда размышляешь о духовной жизни Пушкина, о его восхождении «к Сионским высотам», о его Православии, о путях, которыми вело его Благое Провидение, неизменно встает вопрос, как же так случилось, что не встретился он с величайшим русским святым, Промыслом Божиим жив­шим в одно время с поэтом; как могло случиться, что в пору своей ду­ховной зрелости, на пороге жизненного перелома (женитьбы), осенью 1830 года Божиим Промыслом оказавшись в близком соседстве с Саровским монастырем (от Болдина до Дивеева 65 верст, по данным «Генеральной карты Нижегородской губернии…полковника Пядышева, СПб., 1822 г.), Пушкин не пришел поклониться величайшему столпу Пра­вославия преподобному Серафиму, не взалкал благословения святого стар­ца?

Ну, а если бы – допустим, предположим, – они все-таки встретились, то как бы мы могли узнать об этом? Или по нашему, по современному, разумению Пушкин должен был заявить об этом громко, во всеуслы­шание, на всю Россию, на весь мир? Но мы знаем, что Пушкин хранил свою веру, свою внутреннюю духовность втайне, в глубине сердца, це­ломудренно [1]. Да и батюшка Серафим всегда наставлял так: «Не должно без нужды другому открывать сердца своего. Из тысячи найти можно одного, который бы сохранил твою тайну. Когда мы сами не сохраним ее в себе, как можем надеяться, что она будет сохранена другим? Когда случится быть среди людей в мире, о духовных вещах говорить не должно... Все­ми мерами должно стараться скрывать в себе сокровище дарований: в про­тивном случае потеряешь и не найдешь. Ибо, по изречению святого Исаака Сирина, "лучше есть помощь, яже от хранения, паче помощи, яже от дел. Когда же надобность потребует или дело дойдет, то откровенно во сла­ву Божию действовать должно"» [2].

Стало быть, если бы Пушкин и доверил (предположим!) сию тайну кому-то близкому, кто бы мог сохранить тайну, тот ее и сохранил. Так как же узнать? По стихам? По намекам? Но намек есть намек – вещь тонкая, неопределенная. Скажем, вот в ответе Пушкина митрополиту Московскому Филарету были такие стихи:

Твоим огнем душа согрета

Отвергла мрак земных сует,

И внемлет арфе Филарета

В священном ужасе поэт.

Пушкин исправил:

Твоим огнем душа палима

Отвергла мрак земных сует,

И внемлет арфе Серафима

В священном ужасе поэт.

Может быть, кому-то почудится в этой замене имен, в этой раз­нице «температур» (Филарета – согрета, Серафима – палима) пророчес­кая весть о Серафиме Саровском, а другой скажет, что это всего лишь игра рифм, требование цензуры, случайность...

Или, скажем, в стихотворении «Отцы пустынники и жены непороч­ны…» поэт написал сначала «святые мудрецы», а потом исправил на «от­цы пустынники». Разве нельзя предположить, что Пушкин подыскал слова, точнее и емче обозначившие святого Серафима Саровского? А в «женах непорочных» не может ли послышаться весть об устроении Преподобным Дивеевского женского монастыря? А сама молитва Ефрема Сирина, может быть, и потому, в частности, переложена поэтом, что обрисовывает точ­ный образ батюшки Серафима, воплощенного смирения, терпения, люб­ви и целомудрия? Может быть, и то неслучайно, что стихи написаны 22 июля (1836 г.), близ дня рождения Преподобного (родился в ночь с 19 на 20 июля 1759 г.)? Все это, смею заверить, вполне можно ощутить и почувствовать в стихотворении, но строгий исследователь увидит в этих моментах совсем иное [3] и будет прав, потому что будет говорить о явном и реальном, а не о тайном и мысленном. Так как же все-таки узнать? «Когда же надобность потребует или дело дойдет», то, может быть, во славу Божию и само откроется?..

В рукописи стихотворения «Отцы пустынники...» есть рисунок, изо­бражающий «молящегося монаха в келии», – так аннотировала рисунок Т.Г. Цявловская [4]. Но рука монаха поднята выше лба, и значит, монах не молится, а бла­гословляет кого-то, нам невидимого, остав­шегося за «кадром» (нетрудно догадаться – кого!). Рука его светится, от нее идет свет как от свечи, освещая потолок. И сам он весь светится, и лицо его светится, черты его зыб­ки как пламя. По чертам этим, хотя и ко­леблющимся, но в какой-то мере определен­ным (треугольные впадины щек, обрисовы­вающие треугольные скулы, крутой лоб, по­катый к носу, полная нижняя губа, бровь, приподнятая вдохновенно), по трепещущим этим чертам, а более всего по сиянию и про­светленности, по необыкновенному выражению какой-то неземной, энер­гической, победительной любви понимаешь, что это батюшка Серафим. «Он весь как бы трепетал этой любовью, этой безграничной силой сочувствия и сострадания. Она сияла в его глазах, звучала в тех ласковых, нежных словах и обращениях его к людям. Так умилительно тепло звал он всех: "Радость моя!"» [5]. «Вид его лица был совершенно необыкновенный. Сквозь кожу у него проникал благодатный свет. В глазах у него выражалось спо­койствие и какой-то неземной восторг» [6]. Таким запомнили батюшку Серафима видевшие его. Но такой же образ запечатлен на пушкинском рисунке.

Пушкинский старец согбен – таким и был отец Серафим: после на­падения на него разбойников 12 сентября 1804 года он остался навсегда сильно согбенным и ходил, опираясь на топорик, или мотыгу, или посох. Пушкинский монах и одет необыкновенно: он не в монашеской рясе, а в белом балахончике, принакрытом сверху прямым, некроеным, темным по­лотном. Точно так одевался батюшка Серафим, в стужу и непогоду на­крывавшийся поверх белого полотняного балахончика выделанной кожей.

И еще одна – важнейшая! – деталь: левее правой ступни старца ви­ден острый угол. Не сразу поймешь, что это. И только присмотревшись, видишь: это топорик, которым старец подпирается. В том, что топорик нарисован нечетко, есть свой смысл. Если бы он хорошо был видел и «уз­навался» бы прежде старца, то это изумляло бы и соблазняло бы многих: как-де это понимать – монах и топор? Но он нарисован так невнятно (умыш­ленно ли, промыслительно ли), что, только узнав Преподобного, пони­маешь: это топорик – инструмент, с которым батюшка Серафим не рас­ставался, работал им, опирался на него, – так сказать, атрибут его. Де­таль красноречивая, как подпись к портрету.

Но есть и подпись: на уровне левой ступни, правее ее, старославян­ской вязью жирно начертана буква С.

Значит, сретение все же состоялось? Состоялось – и батюшка Серафим благословил поэта.

Л.А. Краваль


Выпуск VI. Пушкинская эпоха и христианская культура. - Санкт-Петербургский центр православной культуры. Российский фонд культуры, 1994.


Примечания

[1] А.О. Смирнова, например, вспоминала: «Он признался мне, что всегда служит панихиду по декабристам в день именин их, но не хочет говорить об этом, так как уверен, что его обвинили бы в желании выставить напоказ свою религиозность, а это надо де­лать втихомолку» (Ив «Записок А.О. Смирновой» // Дон, 1989, № 6. С. 157).

[2] Е. Поселянин. Преподобный Серафим, Саровский чудотворец. – СПб., 1908. С. 82.

[3] Старк В.П. Стихотворение «Огцы пустынники и жены непорочны...» и цикл Пушкина 1836 года // Пушкин. Исследования и материалы. Т. 10. – Л., Наука, 1982. С. 193–203.

[4] Цявловская Т.Г. Рисунки Пушкина. – Изд. 2-е. 1908. С. 96.

[5] Е. Поселянин. Указ. coч. С. 31.

[6] Там же. С. 89–90.


STSL.Ru


11 Июля 2018

< Назад | Возврат к списку | Вперёд >

Интересные факты

По указу для Приказа
По указу для Приказа
6 февраля 1701 года, исполняя указ Петра I о сборе с церквей и монастырей
103 года Доходному дому
103 года Доходному дому
103 года назад Троице-Сергиева Лавра завершила строительные и отделочные работы в четырехэтажном каменном здании на углу Красногорской площади и Александровской...
Возвращение Лавре монастырских зданий
Возвращение Лавре монастырских зданий
2 сентября 1956 года Постановлением Совета Министров РСФСР №577 Свято-Троицкой Сергиевой Лавре возвращено 28 зданий ( с учетом переданных в 1946 -1948 годах)...
Освящение надвратной Церкви после пожара
Освящение надвратной Церкви после пожара
14 июня (н.ст.) 1763 года в присутствии Екатерины II...
Визит Петра I
Визит Петра I
10 июня (н.ст.) 1688 года шестнадцатилетний Петр I посетил Троице-Сергиев монастырь. Юного царя сопровождала свита из тридцати думных людей...